«Она ребенок… Или я с ума схожу…»

— Еще волк. Сука! — продолжала между тем свой вынужденно конспективный рассказ Глиф.

— И еще волчицу?

— Так есть, — шмыгнула носом Глиф. — Сам пришел!

— И это все? — Тина не знала, плакать или смеяться, их с Глиф разговор все больше напоминал гротеск.

— Нет, все нет. Страж ворот, — сообщила Глиф. — Два и еще два.

— Что?! — вскричала пораженная услышанным девушка.

— Три, четыре, — самым серьезным тоном пояснила свою мысль кроха, и в этот момент где-то в крепости тоскливо завыла длинная труба.

— Тревога… — опешила Тина.

— Мертвый, три, четыре, находить, плакать… — объяснила Глиф.

— Так ты что, в самом деле?

— Не понять. Плакать. Не понять. Много слов. Грам…матика… Не знать. Не учить. Плакать, голо… сить.

Тина услышала топот ног в коридорах и переходах замка, какие-то тяжелые удары, смутный гомон. Звуки были такие сильные, что проникали даже сквозь сколоченную из толстых досок дверь. Снова взвыла труба, и кто-то ударил билом в рынду.

«Ну, настоящий бедлам! Штурм у них случился, что ли? Или король умер? Впрочем…»

Тина вспомнила, что находится в графстве Квеб, где никакого короля испокон веков не было, отметила, что дамы Адель в комнате нет — иначе та давно бы уже всполошилась, — и, накинув на плечи плащ, выхваченный уверенной рукой прямо из темноты, выглянула в коридор. Из соседних покоев как раз выходил Виктор ди Крей. Он был еще без колета, но уже в штанах и сапогах. В руке у него тускло отсвечивал красным обожженный в крови Охотника меч.

— Что случилось? — крикнула Тина, глядя на бегущих по коридору полуодетых людей и ощущая поблизости присутствие еще большего числа возбужденных и дезориентированных внезапной побудкой людей.

— А черт его знает! — бросил привычное богохульство ди Крей. — Война, пожар, нашествие… Тревога, одним словом. Одевайтесь, Тина, — сказал он через мгновение. — У меня появились нехорошие предчувствия… Они у меня всегда появляются при звуках этих труб, — добавил он каким-то неуверенным, словно бы сомневающимся в смысле сказанного голосом. — Одевайтесь! В такие минуты лучше быть одетым, чем раздетым. Вы понимаете меня?

— Вполне!

Тина схватила со стены факел и бросилась обратно в комнату.

— Ты одета? — спросила она Глиф, натягивая выданные ей взамен прежних — постиранных и где-то сохнущих — кожаные мальчикового покроя штаны.

— Я, готов, есть, туда-сюда, всегда! — выдала россыпью сухого гороха Глиф.

И тут — лихорадочно завязывая шуровку колета — Тина подумала о том, что ни разу не видела кроху грязной или неопрятно одетой. Где бы та ни побывала, откуда бы ни вернулась к Тине, всегда на ней были это миленькое красное платьице, колпачок и косынка, белые чулки и чистые, отнюдь не запыленные и не испачканные в грязи башмаки. Не спрашивая уже о том, кто, где и когда сшил все эти прелестные кукольные одежки, хотелось бы тем не менее понять, как им удавалось оставаться чистыми и свежими на всем протяжении долгого путешествия по горам и лесам?

«Вопрос…» — подумала она с оторопью, бросив быстрый взгляд на пигалицу, лакомившуюся — пока суд да дело — крошками, оставшимися от пирога с яблоками и кардамоном, большой кусок которого Тина прихватила с собой из пиршественной залы.