Денис не мог входить на кухню из-за санитарных правил. Бесплатный ужин ему приносили в комнату отдыха для персонала. Уплетая рис с курицей, он предусмотрительно надел поверх смокинга поварской халат. За створками маятниковых дверей на сковородах шипели куски мяса. В кастрюлях булькали супы, жар печей вгонял в пот. Надо очень любить свою работу, чтобы каждый день торчать в натуральном аду, изнемогая от пекла.

– Я бы не смог стоять у плиты, как ты. Верх моего мастерства – это омлет.

– Музыкант создаёт эмоции души, повар питает тела. Мы оба творим.

– Конкретно моё тело сейчас лопнет. Я объелся.

– Спасибо за похвалу. А как же десерт?

– Десерт? – переспросил Денис. – О нём я как-то забыл.

– Кусочек грушевого пирога с шариком сливочного пломбира.

– С кофе?

– Ну разумеется. Сколько угодно. Двойной эспрессо, тройной эспрессо, гляссе, мокко, марочино, раф, латте, ристретто, романо…

– На каком языке ты разговариваешь?

– На понятном всем языке хлеба насущного.

– Скорее распутного обжорства. Половину названий впервые слышу. Этак я три дня спать не буду.

– Я не настаиваю.

– Чёрт с тобой, старый чревоугодник. Я согласен! – Денис лукаво покосился на бородатого шеф-повара. – Но, если меня стошнит, сам будешь объясняться с начальством.

– Если тебя стошнит, будешь неделю чистить картошку самым тупым ножом, который я смогу отыскать. Мои кулинарные шедевры не для того созданы.

– Какая мерзость. Мои руки тоже не созданы для такой работы. В двадцать первом веке картофель всё ещё чистят вручную?

– Упаси боже. Эти времена канули в Лету вместе с пейджерами.

– Я понял, ты хочешь моей смерти.

– Вот смотрю я на тебя и не понимаю, чего ты торчишь в нашей дыре. Молодой, красивый…

– Надеюсь, никто этого не слышал.

– …остришь по поводу и без повода. Про талант и говорить не стану.

– Нет уж, скажи. Давно меня так не облизывали.

– Москва и Санкт-Петербург созданы для таких способных парней.

– Принято, док. Эти слова я могу адресовать и тебе.

– Я крепко привязан к земле, – шеф-повар пожал широкими плечами, на мгновение превратившись в напуганного ребёнка. – Трое детей не шутка. А ты свободен как сопля в полёте.

Денис посмотрел на часы.

– У меня всё меньше времени, чтобы насладиться пирогом. Знаю, ты бесишься, когда на тарелках остаётся еда.

– Всё-то он знает, – фыркнул повар, поглаживая холёную бороду. – Сейчас принесу десерт. Продолжим разговор послезавтра. Ты ведь не собираешься уходить в отпуск? На кухне я так откровенничать не могу.

– Макс… Приятно поболтали. Спасибо.

Милый сердцу облик не покидал воспалённое сознание. Забавно, что он не запомнил цвет её глаз. Предположительно, карие, бесконечное погружение в глубины которых наверняка погубило не одного сластолюбца. Кожа нежно-оливкового цвета – результат искусственного загара. Ей вполне могло быть как двадцать пять, так и девятнадцать лет. Умелый макияж мог состарить, а мог омолодить. Он склонялся к первому варианту. И всё потому, что грусть на лишённом изъянов лице отражала годы житейского опыта.

Хватит о ней думать! – одёрнул он себя. Ты не подходишь ей по статусу. Побереги нервы для других задач.