Асфальт плавился от жары, в воздухе висело бензиновое марево, дышать таким воздухом после полудня спокойно мог только завзятый токсикоман. Но, самое странное, Алена все равно предпочитала это пекло холоду. В конце концов, почему бы не спастись от жары за городом, на берегу реки или у бассейна? Наверняка Алексей предложит именно этот вариант, потому что оставаться в московской квартире, даже снабженной кондиционером, просто глупо.

— Ну что, закончила вещать? — спросил он, небрежно целуя ее в краешек губ, чтобы не слизать влажный персиковый блеск. — Ты сегодня такая яркая.

— Да уж, — улыбнулась Алена. — Мы оба хороши. Кислотные ребята. Желтый, бирюзовый. Кошмар какой-то.

— Ага, — согласился он, — просто пощечина общественному вкусу. Ну что? Поехали на Николину? Я не могу больше тут торчать. Все встречи перенес на завтра, говорят, будет попрохладнее.

— Жалко… — протянула Алена, усаживаясь в машину, — надеялась у тебя немного пожариться, завтра я свободна. Программа пойдет в записи. Кстати, ты знаешь, что мне тут Игорь выдал?

— Пока не знаю, но думаю ничего умного. Он же просто птица-говорун, попугай, — отозвался Алексей, выруливая со стоянки самым рисковым образом и сразу же прибавив газ.

— Меня наше руководство собирается послать в Штаты, им нужен какой-то хирург, который будет оперировать ребенка на деньги Богородского, — сказала Алена.

— Как все запущено! — присвистнул Алексей. — И зачем же нашему великому Богородскому все это нужно?

— Понятия не имею. Но знаю, он ничего просто так не делает.

— Вот именно. Не очень-то мне нравится эта затея, но решать тебе. Я хорошо знаю Андрея. Это весьма непростой человек.

— Можно подумать, ты простой, — фыркнула Алена. И в глубине души у нее родился обычный протест. Раз он считает, что ехать не нужно, она непременно поедет. Иной раз в ней вспыхивал какой-то подростковый протест против «общественного мнения», наверное, это перешло от отца, который когда-то в ряду других художников-авангардистов участвовал в легендарной выставке в Манеже и удостоился со стороны главы государства неприличного слова.

— Знаешь, ты иногда как ребенок, Алена. Прекрасно понимаешь, что такое хорошо, а что такое плохо, и делаешь все наперекор мудрым советам. А мой тебе совет: откажись. Вот говорю и знаю, что нипочем не откажешься.

— Ты просто ревнуешь. — Она небрежно пожала плечами.

— Ну делай как знаешь.

Когда они добрались до Николиной Горы, солнце уже садилось, окрашивая верхушки сосен и их ровные стройные стволы в розоватый оттенок. Странно, но закат и застывшие на небе подсвеченные перистые облака напомнили Алене перья фламинго, и вообще вечер был таким знойным, таким тропическим, полным ароматами буйно разросшегося жасмина, что все заботы она выбросила из головы. Сейчас существовали только они вдвоем, скинувшие одежду и шумно расплескивающие прозрачную воду в бассейне, на поверхности которого плавали белые нежные лепестки.

Они добрались до спальни, и Алексей уронил Алену на кровать, целиком накрывая ее тело, вплетая руки во влажный шелк волос, жадно терзая все еще не зажившие воспаленные губы. Она обвилась вокруг него, оплетая гибкими руками и длинными стройными ногами. «Момент истины», — прошептал он ей на ухо, осторожно покусывая розовую мочку с капелькой бриллиантовой серьги. Эта маленькая сережка напоминала росу на лепестке пиона, любимого цветка Алены, которые в изобилии цвели в ухоженном саду этого роскошного дома, о чем Алексей, вдруг поддавшись романтическому настроению волшебного вечера, не замедлил сказать. Он перекатился, потянув ее на себя, и его руки пробежались по ее шее, щекам, груди.