Другой пыжиковый человек, который побольше, он подобрее оказался. «Ну ладно, ладно, – важно успокаивает он того, который позлее и поменьше, – ну не хочет рабочий человек брать автобус, ну и пусть его. Не хочешь автобус, – утешает он несчастного Сеича, – не надо брать автобус, ты троллейбус бери… Дадим ему троллейбус!» «Проводов туточки, – пыжиковый человечек позлее с сомнением по сторонам оглядывается, – маловато тута проводочков будет!» «А мы в следующей пятилетке еще повесим!» – «А во двор? Рабочий человек, однако, во двор хочет!» – «Когда-нибудь и во дворы протянем, всё теперь в наших руках!» – «Тогда, может, ему трамвай лучше?» «А вот трамвай нельзя, – морщится важный человек подобрее, – никак нельзя трамвай отдавать, я на нем домой езжу». «А метро можно? Давай тогда метро рабочему человеку подарим!»

Задумался пыжиковый человек побольше, осмелел рабочий человечишко Сеич. «Так может, у вас бронетранспортер лишний имеется? А еще бы лучше танк, а?! Во, точно, танк мне в самый раз подойдет, я сумею, я в армии танкистом служил!» – докладывает бравый ездила и ать-два на плечо берет. Делает он на плечо ать-два, а в руках вместо вверенного ему боевого оружия леденец на палочке сжимает в форме поэмы «Москва-Петушки» пера присноблаженного монтажника Венечки Ерофеева. Смотрит он на леденец с ужасом, а тот, который тоже пыжиковый, но помельче, злым криком кричит: «Что? Как?! – кричит тот и чижиком подскакивает. – Танк тебе доверить?! А потную ногу в сахаре не хочешь?! А сала в шоколаде не желаешь?!» – страх как он наяривает, так жарит-парит, что Сей Сеич с переляку леденец себе за щеку сует.

«Нет, танк в городе не годится, – мудро решает за всех задумчивый пыжиковый человек поважнее. – Ты вот чего, – человечище Сеичу советует, – ты наплюй на всё на это и хорошую лошадку себе заведи. А мы муниципальную конюшню тебе выделим, от арендной платы временно освободим, раз такое экологически полезное дело выходит, с фуражом из бюджета на первых порах подсобим…» «Так ить не укупишь потом хугаж-то, – Сеич занятым ртом шамкает, – дорог овес нынче! – сокрушается он, а леденец во рту начинает шевелиться и царапаться. – Да нет, я же что, я ж всё понимаю, – перекатывает он леденец, а петушок клюется, – я-то ничего, но вот доктор-то как же – доктор на телеге должен ездить, да?» «Телегу врачи только в помощь право имеют вызвать! Только в помощь телега выезжает!» – рубит тот, который позлее, а ездоид Сеич хочет возразить, хочет, очень-очень хочет, но не может. Никак у него не получается рот раскрыть, потому что петушок там окончательно оттаял и, затрепыхавшись вовсю, норовит немедленно прокукарекать, а Сеич-то знает, до печенок, до самых своих бесчувственных селезенок Сей Сеич понимает, что не время сейчас кукареку петь, время спать сейчас и производственные сны о чем-то большем видеть…

Вот и спит ездец Сеич, как сырник в масле на раскаленной сковородке себя чувствует. Шкворчит он во сне, а наяву по набережной две всамделишные лошади подковами постукивают. Цокают они в пышном облаке пара от лопнувшего коллектора, плывут на них всадники под нарядными, в свежей живописной изморози, кружевными деревьями, покачиваются в романтически зыбком, похожем на ведьмины огни вдоль гиблой болотной тропки, декоративном свете.