Я возвращаюсь к незаконченной рукописи; кино снимается, лошади цокают, а на неотложном отделении в полуподвальной «кучерской», сиречь тесной водительской, дремотно ворочается извозчик-кардиолог Михельсон.

Тяжко кучерологу Михельсону, костлявый он, как общепитовских времен рагу из баранины. Он сперва весь одеялами да ватниками с головой укрылся, потом один только породистый нос на воздух выставил, а после по пояс из-под тряпья выпростался. Вывернулся он, а дышать ему всё равно тяжко. Жарко было дышать и тяжело, тяжело было и душно, а конечности всё равно мерзли. Соображает сквозь сон ездолог Михельсон, что это ему так кошка грелкой простуженную грудь давит, Клизма пушистая к нему так ластится. «Какой же, интересно, папашка у нашей Клизмочки был, – Михельсон во сне гадает, – если дымчатая она у нас, а Манька у соседей вся из себя помоечная, Коммуникация ихняя, серая она вся в полосочку… А и ладно, и пусть ее, – Михельсон сонно причмокивает, – и пускай себе спит кошурка, нехай ласкушка греет, мне это даже полезно, животное тепло от бронхита хорошо…»

Полезная блохастая Клизма никак не могла примоститься и успокоиться. «Ну ладно, ладненько тебе, – приборматывал спящий Михельсон, – ладушки тебе уже, неуемная ты наша… Тьфу ты, – фыркнул он, когда настырная животина угодила длинными усиками ему в волосатую ноздрю, – фуй, уйди ты на фиг, щекотно же!» – попробовал он несильно пихнуть неугомонную зверушку, во сне промазал и приоткрыл глаза. На него в упор нагло пялилась востроглазая, востроносая серая крыса. «Ну и ну ты, – зажмурившись, Миха аккуратно отвернул физиономию, – эдак, ежели такая напасть в самом деле привидится – запросто заикой пробудишься!» – бормотнул Михельсон, рукою ласково отодвигая надоедливую мордочку.

Отборный, из числа особо крупных поликлинических особей крысиный экземпляр моментально извернулся, расцарапав выдающийся Михельсоний нос, и острейшими зубами вцепился в оттопыренный мизинец.

Как если бы злосчастная труба коллектора центрального отопления не просто лопнула, отчего поликлиника и несколько домов поблизости промерзли так, что даже крысы норовили погреться у человеческого тепла, а почему-либо взорвалась, и сдавленный перегретый пар вырвался бы на поверхность, разметав комья мерзлой земли, так сейчас Михельсон гейзером вздыбился из напластований разнообразного тряпья. Но взорвался он без грохота, без воя, в кошмарной, кромешной крысиной тишине: ему перехватило горло, и Михельсон лишь сдавленно пищал, возмущенно и надсадно, точно как запущенный, буквально выстреленный им в пространство представитель крысиного племени.

Будто выпущенная из Давидовой пращи, крыса угодила на заставленный посудой стол, сшибла графин с водой. Графин весело разлетелся вдребезги, крыса привидением шмыгнула по столешнице, ничего больше не задев, брызнула сверху но, округлого Сеича, скатилась на пол и сгинула. Незряче выпучив наливающиеся кровавой поволокой глаза вослед исчезнувшей зверюге, словно сослепу сознавая нечто обычно милосердно сокрытое от очей смертных, Михельсон навалился грудью на шаткий стол, ткнул растопыренной пятерней туда, где только что была серая нечисть, пропахал ладонью битое стекло – и вот тут его прорвало.

Сбежались.

– ………………………………………!! – Зимородок выругался, как штатная матерщинница Вежина, а местами еще хлестче: – ……………………………!!! – выразился заядлый ездюк Зимородок, называя вещи своими именами, запустил собачьей ушанкой в воющего Михельсона, рикошетом зацепил грозного Бублика, а Мироныч озадаченно спросил:

– Что случилось? Стряслось что-нибудь? – Заведующий аккуратно обогнул Антона, с опаской поглядывая на очумевших водителей, а Михельсон всхлипнул:

– К-к-крыса… – Миха держал над разгромленным столом окровавленную руку, зеленел и терял сознание.