– Да и черт с ним, с домом!

Тут же, с утра и тронулись. Сам Карим Ясав по всякой торговой мелочи не ездил, препоручив беглецов приказчику, до чрезвычайности смуглому горбоносому парню с иссиня-черной шевелюрой и сверкающими белками глаз. Звали парня Серкан, что в переводе означало – «прирожденный правитель».

Неизвестно, как насчет правителя, а с воротной стражей приказчик разобрался на раз. Что-то сказал старшему – рассмешил – да, деловито сунув монету, отлил меда в большую миску, тут же принесенную кем-то из стражей.

– Э, Серкан, якши! – облизав сунутый в мед палец, начальник стражи довольно покивал и, пожелав приказчику счастливого пути, предупредил о возможных проблемах.

– По пути много войск, – шепотом перевел Тимофей. – До самого Дуная полно караулов, разъездов. Все берут мзду. Так что вполне можем остаться без меда. Да и красивыми мальчиками могут не побрезговать. Особенно – башибузуки.

Мальчиком была Бояна. Они так решили с Керимом Ясавом. Сам торговец и предложил девчонке переодеться. Для безопасности, чтоб по пути никто не заглядывался. Да и вообще, если будут искать – так девчонку.

Бояна согласилась, переоделась, даже немного обрезала волосы – спрятала под шапку. Небольшая грудь ее из-под просторной рубахи с жилеткой вовсе не выпирала – мальчик и мальчик, чего ж.

Как сказал Серкан, от Варны до Кючук-Кайнарджи было четыре дня пути, учитывая, что запряженные медлительными волами повозки делали в сутки никак не более двадцати – двадцати пяти километров. Таким образом, около ста километров до Кючук-Кайнарджи, а от него до Силистрии до Дуная – еще километров двадцать пять – тридцать. Дня два, если пешком… Следовало еще учесть турецкие разъезды.

– Там в лодку – и вверх по Дунаю, к своим, – на ходу прикидывал многоопытный Тимофей.

Никодим Иваныч покачал головой:

– Не лучше ль к обозу какому прибиться? Уж куда быстрей.

– Так нам в Силистрию-то не надо, – резонно возразил бородач. – Нам ее все одно обходить. А так-то да – дойдем до селенья – посмотрим.

Первый привал сделали часов через пять, составив повозки в кружок, расположились у ручья, у крутояра. Было довольно тепло, не то что ночью или даже поутру, когда зуб на зуб не попадал в легонькой-то одежде. Приходилось кутаться в куцые плащики, подаренные сердобольным купцом. При всем при этом на галере-то полуголые гребцы как-то не очень мерзли! Так ведь гребли, ухайдакивались, а потом дрыхли без задних ног, не чувствуя никакого холода. Так же и совсем недавно – ночью. Ну, тут на нервах все.

Перекусив сыром и фруктами и дав немного отдохнуть волам, вновь уселись в телеги. Караван состоял из трех больших повозок, крытых рогожками. Кроме меда в пузатых деревянных бочонках, еще везли соль и вяленую морскую рыбу. На обратном же пути приказчик рассчитывал взять яблок и слив, такая вот выходила негоция.

Кроме смуглолицего приказчика Серкана и беглецов, при каждой повозке еще имелись погонщик с помощником, то есть еще полдюжины человек. Погонщики в большинстве своем уже возраста пожилого, лет по сорок, помощники же – совсем еще юные парни, подростки.

Никодим ехал в первой телеге, с приказчиком, Алексей с Бояной – во второй. Старшой же, Тимофей – фамилию он тоже назвал – Углов – все время перемещался от первой повозки ко второй и обратно. То там посидит, поболтает, то тут…

Болгарский язык немного похож на русский, и Ляшин беседовал с девушкой, вернее сказать, пытался – после всего пережитого Бояна была не очень-то склонна болтать. Тем не менее о чем-то ведь говорили! О погоде, о дороге, о городах… Благо погонщик попался молчаливый, а его помощник – худющий хитроглазый пацан самого цыганистого вида – усвистал на последнюю телегу, к друзьям; и теперь оттуда то и дело доносился хохот! Серкан даже оглянулся, погрозил кулаком… Ребята успокоились… но ненадолго.