- Что? - Ибрагим, все еще стоя на коленях, заметался. Рыдая, выкрикивал слова мольбы, целуя после каждого слова землю. - Мурад IV есть и будет повелитель правоверных! Один Мурад! Никто ненаказанно не должен признать иного!

Султана Ибрагима подняли, держа за руки, но он порывался встать на колени, твердил о повелителе Мураде и просил пощады.

К темнице явилась Кёзем-султан.

- Свершилось, сын мой! - Она поклонилась ему и поцеловала ему руку. - Отныне падишах империи - султан Ибрагим.

- Не верю, - залепетал Ибрагим, - зачем вы смеетесь над несчастным узником? Зачем я вам нужен? Зачем вам жизнь моя? Я никому не мешаю.

- Покажите ему тело брата! - приказала Кёзем-султан.

- Нет! Нет, нет, нет, нет, неее-еет! - твердил султан Ибрагим, покуда его вели в Сераль, где лежало тело падишаха.

Увидел Мурада и замер, замолчал, глаза придворных искали на его лице радость, а он задумался вдруг, и на лбу его выступила испарина.

Ибрагим сам выносил тело брата в приготовленную усыпальницу.

Вернувшись в Сераль, попросил великого визиря - Мустафу он признал за своего, а остальных побаивался:

- Дайте мне поесть.

- Ваше величество, вас ожидают в бане! Вам надо переодеться.

- Я вымоюсь, но только дайте хоть что-нибудь!

Слуги принесли фрукты и сок.

Потом была баня, легкий ужин, и наконец султана окружила розовотелая стая наложниц.

- О аллах! - воскликнул Ибрагим, погружаясь в мягкий, душистый сон.

На следующий день его посвятили в падишахи. Страх и удивление были на его лице. Он был покорен и тих. Вся придворная знать и все чиновники Дивана остались на своих местах.

Вечером в своих покоях Кёзем-султан пела греческие песни.

Книга четвертая

НОВЫЙ ПАДИШАХ Глава первая

И когда когти коснулись его горла, он закричал, как заяц, и проснулся. О, аллах! Солнце. И ночь миновала, и он уже не беглец, которого хотят убить, он - падишах, который сам может убить кого только ему вздумается. Но каждую ночь он убегает. Его преследует мертвый Мурад. Синий, он лежит на воздухе, как на земле, и носится за ним, вытягивая мертвые губы. Он пытается дунуть Ибрагиму в лицо. Его мертвое дыхание смертоносно. Всю ночь Ибрагим дворцовыми переходами пробирается к своей спасительной яме, но у входа в темницу сидит мать, Кёзем-султан. Лицо у нее светлое и прекрасное, как луна, но снизу, от темной земли, Кёзем-султан поднимает неразличимые во тьме черные руки с ногтями и целится схватить его за горло. И все это - каждую ночь.

- Что повелитель миров желает? - Это добрый, тучный главный евнух, он словно бы чует, когда падишах проснется, и всегда тут как тут.

- Поесть бы, - Ибрагим виновато улыбается.

Ему всегда хочется есть, даже когда он отваливается от стола. Он так долго был голоден в своей яме, и теперь ему хочется есть.

- Убежище веры, солнцеликий падишах, позвать ли на трапезу вашего величества музыкантов, поэтов и придворных?

- Я буду есть один!

Ибрагим вскакивает с ложа.

- Один!

Пиршество ожидает его в соседней зале, там выставлено не менее сотни блюд.

Когда в первый раз его спросили, что он пожелает, и перечислили кушанья, Ибрагим, обливаясь слюной, потребовал подать все сразу.

Три месяца назад несчастного узника вытащили из ямы и в спешке бросили на алмазный трон самой великой империи мира. Слава аллаху, волнений не случилось. У империи одна забота - была бы голова, а какая она - не все ли равно. Чем меньше идей в этой голове, тем спокойнее.

Ибрагим вбежал в комнату пиршества и нетерпеливо поглядел на слугу, который с торжественной медлительностью закрывал двери. Ибрагим затопал ногами:

- Закрывай же, ты!

Дверь затворилась. Ибрагим встал на четвереньки и начал есть с первого блюда. Это было нечто воздушное, сладкое, освежающее рот.