Я смотрел по сторонам — может, убежать? Потом мне вдруг стало невмоготу расставаться со своим альбомом, который Мужчина Как Все держал почему-то у себя под мышкой. Может, он отпустит меня по дороге? Я взглянул в лицо Мужчины Как Все и понял, что не отпустит. Мужчина был из тех, видно, что переносил манеру разговаривать с преступниками на разговор с самыми нормальными людьми.

А нервная веточка в голове начала разбаливаться все больше и больше. В таком случае Гронский говорил папе: надо всегда поступать, как в той шутке: «Был проездом в Житомире. Искупался в море…» — «Но в Житомире нет моря!..» — «Что вы говорите? А я не знал и выкупался!..» Чтобы совсем не знать, что у меня болит голова, я тихо спросил у Мужчины Как Все:

— Как вы считаете, это смешно или нет? Из заграничного юмора, конечно; судья говорит подсудимому: «Вы приговорены к пяти годам тюремного заключения». А адвокат подсудимого говорит: «Ваша честь! Подсудимого нельзя заключать в тюрьму, у него боязнь замкнутого пространства».

Мужчина посмотрел на меня, как, наверно, судья на адвоката, и сказал хмуро:

— Смешно!

— А вы знаете, что есть такая болезнь — боязнь замкнутого пространства? — спросил я.

— Знаю, — сказал хмуро Мужчина.

В это время мы уже пересекли Пушкинскую улицу и вышли на Петровку, к дому 38. Мелькнуло какое-то ужасно знакомое лицо. Кажется, Умпы. Мужчина Как Все легко открыл тяжелую дверь, показал пропуск дежурному милиционеру и, кивнув в мою сторону, произнес: «Со мной!» Затем мы поднялись по лестнице на второй этаж, и мужчина открыл ключом дверь кабинета, пропустив меня вперед, и указал жестом на стул. Он долго молча смотрел на меня, потом сказал:

— Докторам и следователям можно рассказывать все… — Он достал из кармана пачку сигарет и закурил. — Рассказывай.

И я стал рассказывать…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Нет, это все-таки ужасно, что у человека мозг устроен как телевизор. Всегда в памяти можно еще раз прокрутить плохое, как гол в ворота противника… Или как нокаут боксеру. По-телевизионному это называется «кольцовка». Боксерам, говорят, и футболистам после боев и матчей эти проклятые «кольцовки» до изнеможения крутят — и мяч все влетает, и влетает, и все влетает в твою сетку, и перчатка со страшной силой достает твой подбородок, и ты все падаешь на пол, все падаешь, все падаешь…

— Мало говорим друг с другом по-человечески. У меня вот месяц тому назад мать умерла… — сказал Мужчина Как Все, — и вдруг выяснилось, что я с ней ни разу по-человечески не поговорил, ни разу за всю жизнь. С подонками, с мошенниками, с убийцами десятки часов говорил… Каждой минутой их жизни интересовался: где был, что делал, что думал, что говорил, о чем мечтал, с кем дружил… А матери буркну «добрый вечер» — и нос в газету, или в книгу, или в телевизор. Спросит: «Как дела?» — «Все в порядке». А я ведь хорошим сыном был. Я ведь, когда моей любимой жене вздумалось однажды крикнуть: «Тогда или я, или твоя мать!» — я громче ее крикнул: «Тогда мать, и никаких или!».

Мать — она мать, все была рядом, за стеной… Была за стеной… И всегда будет казаться… А теперь несколько карточек осталось, да вот анкета каким-то чудом сохранилась в столе. — Мужчина Как Все развернул пожелтевшие четыре листка, на которых вверх ногами я прочитал: «Личный листок по учету кадров».