Он замолчал и сидел, не отрывая глаз от огня; присутствующие не проронили ни слова, и он продолжал:

— Так мы и сидели в лесу, с места не трогаясь. А когда началась пальба да дым над деревней поднялся, поняли мы, что к чему. Поздней ночью мы с Жоаннесом вышли на опушку. Пожар еще дотлевал, но ни души кругом не было. Так мы и не рискнули выбраться из леса. От деревни ничего ровно не осталось. А запах такой шел — горелым мясом пахло.

Ему не хватало дыхания, голос прервался. Подождав немного, Бизонтен спросил:

— А добро-то ваше как?

— Все пропало… Когда мы об этом узнали, направились в Сентан. Там наши с Мари родители жили. Их давно уже нет на свете. А наша старшая сестра померла три месяца назад. Дом-то их не тронули. Тогда мы и взяли все, что смогли. Вот оно как… При такой нашей беде хоть в чем-то нам повезло.

Слушая рассказ брата, Мари вся окаменела, словно бы превратилась в скалу, и по щекам ее, как по склону этой скалы, медленно ползли два скудных ручейка слез. А Пьер продолжал, не отводя глаз от огня. Потом повернулся к сестре и пробормотал:

— Прости меня, Мари. Только нужно мне было, нужно было про все это рассказать.

— Всем нам нужны наши воспоминания, — проговорил Бизонтен. — Даже самые горькие, но и они напоминают нам о том, что родина наша существует и что мы продолжаем ее любить.

Воцарилось молчание, его нарушало лишь мерное потрескивание дров в очаге да сердитое ворчание еще мокрого полена, пускавшего на под очага слюну, словно огромная улитка. Пьер подбросил в огонь две грабовые чурки, и целый сноп искр, разбушевавшись, взлетел вверх.

Долго еще длилось это молчание. По-прежнему трещали горящие дрова, а вокруг них залегала тайна дома: казалось, он дышит, но бодрствует в нем только пылающее нутро очага, а все это просторное, промозглое, окутанное холодной мглой строение никак не очнется от зимней своей спячки.

Царило молчание, и тут, подобно струйке воды, что робко пробивается среди буйных трав, раздалось пение, это запел плотник:

Продолжая петь Бизонтен поглядывал на своих спутников. Его поразило напряженное выражение лица Ортанс. Она не отрывала глаз от огня, но Бизонтен догадывался, что глаза ее устремлены куда-то выше этих языков пламени, видят и видели они сквозь закоптелые стены чужого дома их родимое Франш-Конте, лежащее по ту сторону горных хребтов, которые они одолели ценою таких мук. Слезы, словно две позлащенные огнем жемчужины, скатились по ее лицу. Быстрым движением руки Ортанс вытерла их. Вся она словно окаменела, напрягши стан и шею, потом вдруг с улыбкой оглянулась на плотника.

— Спой еще, Бизонтен, — попросила Леонтина.

Еле совладав с волнением, от которого перехватило горло, плотник ответил девочке:

— Нет, милочка. Завтра… завтра.

Он досадовал на себя за эту минутную растроганность и, боясь, как бы всеми не овладела тоска по родному краю, поспешно добавил обычным своим уверенным тоном:

— Теперь очередь Бенуат петь. И пусть-ка она споет нам майскую песню. Такую пусть споет, какие горланят у нас парни под окнами девушек, чтобы их развеселить.

— Не стоит, — ответила Бенуат. — Сейчас это ни к чему. А чтобы убаюкать наших крошек, расскажу-ка я им лучше какую-нибудь сказку.

И Бенуат завела рассказ о Гребю, который все гонялся за собственной своей тенью, да никак не мог ее догнать, и в один прекрасный день упал в реку, надеясь там поймать свое изображение.