|
Козы вдруг стали доиться, и молока теперь хватало для детей; столь же удивительным образом увеличилось число мешков с пшеницей, и в довершение всего оказалось, что беглецам незачем ходить на работу — из-за гололеда, мол, камень бить нельзя. На третий день старик сообщил им, что зовут его Ипполит Фонтолье. Родился он в этой самой деревушке, и выбирался он отсюда только на ярмарку в Морж. Но уже многие годы он даже и туда не ходит. К тому же, когда в карантине были люди, ему вообще запрещалось покидать деревушку по той причине, что деревня обезлюдела и все дома кругом стояли пустые. И когда чума кончится, он, Фонтолье, останется здесь в полном одиночестве. И околеет тут как дикий зверь.
Самым же большим для него лишением была невозможность перекинуться словцом с живым человеком. Поэтому-то он и говорил с утра до вечера и на своем поле, и в доме, у своего очага, и со своей скотиной. В один прекрасный день он обратился к Бенуат: — Если я тебе капусты и куру принесу, правда старую, сможешь ты из нее что-нибудь путное приготовить? Ему ответил Бизонтен: — Если даже кура достигла вашего возраста, наша Бенуат сумеет ее в цыпленочка превратить. Старичок расхохотался и пояснил: — Уж больно я посмеяться люблю. А поди тут повеселись. — Если вам угодно, — вмешалась Бенуат, — можете сюда к нам каждый день приходить и обедать с нами. — И куру тащить? — Ни куры, ни капусты, вообще ничего не тащите, только то, что нам положено: пшеницу и растительное масло. Вскоре старик сделался у беглецов своим человеком. Выслушивал их рассказы обо всех обрушившихся на них бедах, но особой чувствительности не выказывал и не охал. Конечно, слушал не без интереса, но для него главным было, чтобы его самого выслушали. Так текли часы у очага, и старик без устали пересказывал все одни и те же истории о днях своей молодости. Их селение жило так же, как и все прочие, попадавшиеся Бизонтену по пути в его бесконечных странствиях по городам и весям. Над всем владычествовала земля, земля и небо — это они были для человека его горем и его радостью. И здесь, как и повсюду, крестьяне считали себя отчасти колдунами. Грозит засуха — они оросят поле водой, глядишь, и дождик пошел; если полнеба скроет туча — зажгут хворост, который нарочно хранили в поле, глядишь, гроза и утихомирилась; обойдут посевы с горсткой зерна в кулаке — глядишь, быстрее заколосится нива. Как и в их родном Франш-Конте, жители здесь носили за пазухой омелу, считавшуюся у них «животворящей», отгонявшую чуму, и, бывало, чума порой отступала перед омелой. Так прошло пять дней, и тут снова ударил мороз, державший всю округу в своих цепких когтях. В середине шестого дня, когда они поддерживали в очаге огонь в ожидании, пока сварится пшеничная похлебка, дверь вдруг распахнулась. Сильным порывом ветра в комнату втолкнуло невысокого человечка, укутанного во что-то коричневое. Моргая глазами, он оглядывался вокруг из-под низко надвинутой на лоб меховой шапки и крикнул красивым звучным голосом, от которого на всех повеяло теплом: — Черт побери! Если здесь находится плотничий подмастерье и если он… Бизонтен одним прыжком оказался возле него. — Мастер Жоттеран! Попросту говоря, Дубовая Башка! Я же знал, знал! Длинный Бизонтен, на целых три головы выше мастера, нагнулся и обнял гостя. Они обменялись своими условными цеховыми знаками, и Бизонтен заговорил: — Мастер Жоттеран, я в вашем распоряжении. Любая стройка на заглядение получится. Ведь у нас с голодухи животы подвело. Нам нужно жилье, где можно было бы расположиться, да и свечей купить надо. Приезжий медленно поднял руку, пухлую, широкую, разлапистую в отличие от тонкой сухой кисти Бизонтена. |
