— Да бросьте вы, — крикнула Бенуат, — вы же настоящий потоп устроили.

— Бросьте, — вторила Мари, — я вся мокрая.

Наступила минута настоящего веселья, смеха, Бизонтен строил гримасы одна другой страшнее, брызги воды попадали в огонь, откуда подымался дым и пар. Даже цирюльник смеялся, а ведь его смеха никто еще никогда не слышал, и сквозь смех пробивался его слабый, как у больного, голосок:

— Да перестаньте вы, я же весь мокрый. Стыд-то какой…

И чем больше он уговаривал всех угомониться, тем громче звучал хохот.

Когда спокойствие наконец воцарилось, все в комнате блестело, как озеро на закате дня. Еле сдерживая взрывы душившего ее смеха, Бенуат проговорила:

— А все потому, что Бизонтен мечтает о свинине. И самое-то смешное, что здесь и впрямь пахнет копченым салом.

Мужчины столпились у очага, и, не обращая внимания на запреты Ортанс, Бизонтен, набравшись храбрости, поднял с чугуна крышку и погрузил в похлебку длинный кухонный нож Бенуат. Когда же он подцепил кусок копченого сала, облепленного пшеничной крупой, все ошеломленно смолкли и только переглянулись. Бенуат обратилась за разъяснениями к Ортанс, и та ответила тетке самым серьезным тоном:

— Теперь вы видите, что наш подмастерье, который не верит в бога, сам только что сотворил чудо. По-моему, это просто фокус какой-то.

Помучив своих слушателей, она наконец призналась, что сюрприз этот — дело рук Мари. А Мари, закрасневшись от смущения, поспешила добавить:

— Вы же знаете, не для себя я это сало берегла, а для ребятишек. На тот день, когда вообще никакой еды у нас не будет. Уж поверьте мне.

Присутствующие поспешили успокоить взволнованную чуть не до слез Мари, а Бизонтен, успевший к этому времени побриться, обнял ее и поцеловал.

И этим вечером, несмотря на промозглую комнату, несмотря на ветер, разгулявшийся к сумеркам и задувавший в разбитое оконце, хотя мужчины и затянули его куском парусины, несмотря на то, что не было у них даже свечи, каким сладостным показалось им это вечернее бдение. Жан сидел на коленях у Мари, а малютка Леонтина непременно пожелала взобраться на колени к Бизонтену, выпросить у него прощения за то, что плескала на него водой. Устроившись на чурбанах, люди неотрывно глядели на языки пламени, улетавшие в черный створ трубы, и слышно было, как под крышей сгущается и вполголоса что-то мурлычет засыпающая ночь. Так долго простоявший наглухо запертым дом сейчас нежился в непривычном тепле и, казалось, глубоко вздыхал от удовольствия, потрескивая временами.

— В его годы, — прервал молчание Бизонтен, — оно и понятно, что все суставчики трещат. Его совсем скривило, как того старика, что селенье сторожит.

Они поговорили о прошлом, и, когда Пьер упомянул о стекольной мастерской в Лявьейлуа, крупные слезы покатились по щекам Мари, которая была не в силах сдержать свою затаенную печаль. Ортанс, сидевшая на своем чурбачке рядом, положила ладонь ей на руку. Жан потихоньку спросил мать:

— Мам, а чего ты плачешь?

— Это ничего, сынок, — ответила Мари. — Это потому, что уж очень далеко мы от нашего дома уехали.

Пьер заговорил о своем зяте Жоаннесе, бывшем стеклодуве, вспоминал, как сам работал возчиком и лесорубом, рассказал также и о том, как французы смели с лица земли Лявьейлуа, перебили всех, кто еще оставался в живых, разграбили все их имущество, а дома подожгли.

— У меня делянка была довольно далеко от дома. Мари пошла с нами, помогала вязать хворост, Жоаннес до вечера просидел у себя в мастерской, а на ночь тоже решил заглянуть к нам в лес. Обычно-то малышей мы оставляли у соседки. А тут погода выдалась теплая, ну мы их с собой и взяли. А так как я собирался вывезти бревна, то взял две повозки и лошадей.