|
Кэрни, от природы отнюдь не атлет, пробежал, наверное, с милю, а потом Шрэндер настигла его. На сей раз она была куда крупнее, хотя голос сохранил прежний контратенор, придающий ему сходство с голосом монашки или мальчика.
— Разве ты меня не узнал? — прошептала она, затмевая собой звезды. От нее пахло черствым хлебом и мокрой шерстью. — Я с тобой частенько говорила в твоих снах. Теперь, если хочешь, притворись ребенком.
Кэрни упал на колени и уткнулся лицом в песок пляжа, с неожиданной ясностью различив не только отдельные песчинки, но и формы в пространстве меж ними. Такие детализированные и отчетливые, что он на миг снова ощутил себя ребенком. Его пронзило острое чувство потери: утраты себя. «У меня жизни не было, — подумал он. — И на что я ее положил? Вот на это». Он убил несколько десятков человек. Он стакнулся с безумцем для ужасных поступков. Он никогда не имел детей. Он никогда не понимал Анну. Застонав равно от жалости к себе и усилия, с каким отворачивался он от своей Немезиды, Кэрни уткнул лицо в песок и неловко вытянул вперед левую руку, предлагая ей футлярчик с украденными костями.
— Почему я? Почему я?
Казалось, Шрэндер вопрос удивил.
— В тебе изначально было кое-что, — объяснила она, — весьма ценное для меня.
— Ты разрушила мою жизнь, — прошептал Кэрни.
— Ты сам разрушил свою жизнь, — ответила Шрэндер чуть ли не с гордостью. Затем добавила: — Позволь поинтересоваться, зачем ты убил всех тех женщин?
— Чтобы отогнать тебя.
Казалось, Шрэндер ответ озадачил.
— О, дорогой! Ну неужели ты не понял, что это бесполезно? — И она продолжила: — Не очень-то веселая выдалась у тебя жизнь, правда? Почему ты так настойчиво удирал от меня? Я всего лишь хотела тебе кое-что показать.
— Забери кости, — простонал Кэрни, — и оставь меня в покое.
Но Шрэндер коснулась его плеча. Он почувствовал, что его поднимают и несут, пока тело не зависло над линией прибоя. Ощутил, как расслабляются и выпрямляются конечности, точно на сеансе у искусного массажиста. Он закрутился в воздухе, как стрелка компаса.
— В эту сторону? — произнесла Шрэндер. — Нет. В эту сторону. — И: — Теперь можешь себя простить.
Занятное ощущение — морозящее, но теплое, как первый вдох анестетического аэрозоля, — распространилось по его коже, затем проникло внутрь, во все поры, и понеслось по телу, открывая все капканы, какие он сам на себя расставил за сорок лет, расслабляя узловатый комок боли, фрустрации и омерзения — бесполезный и твердый, точно кулак, неизменный и неизгонимый, — комок, каким стала его личность, пока зрению, слуху и ощущениям не осталась доступна лишь мягкая бархатная тьма. Ему показалось, что он плывет в ней, ни о чем не думая. Спустя некоторое время появились тусклые пятнышки света. Вскоре их стало больше, а потом еще больше. Искры, вспомнил он миг сексуального экстаза Анны. Везде искры! Они разгорались, собирались вместе, налетали на него фейерверками, чтобы умчаться к яростному завихрению структурных мотивов странного аттрактора. Кэрни ощутил, как падает туда, медленно развалился на части и начал терять себя. Он слился с небытием. Слился со всем на свете. Он сучил руками и ногами, как самоубийца, пролетающий мимо тринадцатого этажа.
— Тихо, — сказала Шрэндер. — Больше не надо бояться.
Коснувшись его, она произнесла:
— Теперь можешь открыть глаза.
Кэрни вздрогнул.
— Открой глаза.
Кэрни открыл глаза.
— Слишком ярко, — сказал он. Все вокруг было таким ярким, что смотреть больно. |