— Ну-ну, веселее, — произнес он.

— Ты бы мне хоть сказал, куда мы направляемся.

Кэрни показал ей камеру.

— Глянь! Пошли на пляж.

— Я с тобой не разговариваю.

Но Анна любила сниматься. Остаток дня она бегала, сидела, каталась и позировала на фоне моря, пока морские птицы летали над мелководьем или зависали над пляжем, точно воздушные змеи, а белоснежный песок ослепительно сверкал в прибрежном свете.

— Дай я гляну! — настаивала она. — Дай мне посмотреть!

И заливалась смехом, глядя, как по маленькому монитору плывет поток картинок, подобных драгоценностям. Она бы не стала их смотреть на телеэкране. Нетерпеливая, как подросток: жизнь не позволила ей задержаться в этом возрасте, и, как Анна иногда намекала, это стало ее личной трагедией.

— Ты кое-чего не знаешь, — сказала она. Они присели отдышаться на дюну, и Анна поведала ему легенду о морском чудовище с Мэнн-Хилл.

Ноябрь 1970-го. Три тысячи фунтов гниющей плоти вышвырнуло морем на массачусетский песок. Толпы зевак подтягивались туда весь следующий день, на лодках из Провиденса и по берегу из Бостона. Родители, встревоженные видом пузырчатых плавников, смотрели за детьми в оба. Дети носились туда-сюда и подбегали к туше совсем близко, сами себя пугая. Но груда мяса уже успела основательно разложиться и не поддавалась идентификации, хотя по костной структуре было похоже, что это плезиозавр. Ученые впоследствии пришли к выводу, что находка представляла собой лишенные экзотики останки банальной акулы. В итоге все разошлись, но споры в округе не утихали уже тридцать лет.

— Готова побиться об заклад, — промурлыкала Анна, прислонясь к груди Кэрни и подзуживая его снова обхватить ее за плечи, — ты этого не знал! Хотя наверняка скажешь, что знал.

Зевнув, она взглянула через залив; сумерки расползались по морской глади, как тонкая окисная пленка по ртутному пузырю.

— Я устала, но это приятная усталость.

— Тогда ступай в постель пораньше, — ответил он.

Тем вечером она выпила почти все вино, много смеялась и стянула одежду, а потом неожиданно уснула на кровати. Кэрни прикрыл ее одеялом, задернул занавески из клетчатой ткани и подключил камеру к телевизору. Выключив свет, он некоторое время бесцельно просматривал отснятые на пляже кадры. Потер глаза рукой. Анна вдруг всхлипнула во сне и проговорила что-то неразборчивое. Последние снимки с камеры, зернистые из-за недостаточного освещения, демонстрировали Анну в углу комнаты. Она успела расстегнуть пуговицу на джинсах. Груди уже оголила, полуобернулась, словно услышав что-то от Кэрни; глаза широко раскрыты, губы влажные, но устало-покорные, будто она уже знала, какая участь ей сегодня уготована.

Он остановил прокрутку, отыскал ножницы и отрезал два-три витка проволоки из купленного нынче утром мотка. Он положил их рядом с собой на столик. Разделся, вынул кухонный нож из пластиковой упаковки, отдернул одеяло и взглянул на нее. Анна лежала, свернувшись клубочком и обхватив рукой колени. Спина и плечи у нее были тонкие, как у девочки, совсем без мускулатуры, позвонки выпирали, придавая ей уязвимый вид. Лицо в профиль казалось заостренным, изможденным, будто даже во сне Анна не могла отрешиться от основополагающей загадки собственного бытия. Кэрни встал над ней, с шумом выдохнул через стиснутые зубы, испытав прилив гнева на все то, что его — и ее — сюда привело.