Олег честно покачал головой:

— Не знаю. Но там что-то происходит… И это из-за него.

Старый Тобис кивнул:

— Хорошо. Я расскажу тебе. Но это долгая история. Налей себе еще вина и слушай.

Жоффрей Лабарт появился в Сафате очень давно. Думаю, что здесь он старше всех. Во всяком случае, никто из живущих не помнит его молодым.

Он был здесь всегда, и всегда был Первым министром. Советы давал парадоксальные, но непостижимым образом всегда оказывался прав.

Много лет назад, во времена давней войны с кочевниками-хераситами, город оказался в осаде. Жители оборонялись отчаянно, но съестные припасы быстро закончились, и они оказались на грани голодной смерти. Но и нападающие были не в лучшем положении — война истощила их. Когда они решились на переговоры и выслали своих парламентеров, Лабарт приказал собрать по дворам все остатки муки, овощей, мяса, сварить похлебку, наполнить большую деревянную бадью и опустить ее в пересохший колодец на площади.

Когда послы вошли в город и предложили унизительный мир — жителям обещали сохранить жизнь, если они выйдут из домов в чем есть, оставив город на разграбление, Лабарт повел себя на удивление заносчиво и гордо.

— Уходите с чем пришли, — веско и медленно произнес он, — и вождю своему передайте: все вы ляжете под нашими стенами. Похоронить места хватит.

Гордые степняки не сдержали гнева:

— Да раньше вы все здесь с голоду передохнете! Сдайтесь, пока не поздно!

Молодой царь Остас дрогнул было, но Жоффрей Лабарт остановил его:

— Это наша земля, и она дает нам пищу.

Когда послы не поверили ему, он повел их на площадь, опустил в колодец малый чугунок — и вытащил его полным похлебки. Густой, наваристой, еще горячей… Послы таких чудес никогда не видели. К тому же запах от чугунка шел такой, что сами они сглатывали слюну. Лабарт щедро угостил их и сказал на прощание:

— Уходите, пока целы. Сохраните свою жизнь и детям, внукам своим закажите: нельзя воевать с нами!

Кочевники сняли осаду в тот же день и ушли в свои степи по ту сторону Сардарского пролива. Они до сих пор устраивают иногда разбойничьи набеги на Каттах, но с Сафатом больше не воевали.

Лет двадцать назад из-за моря на торговых судах в Сафат стали приплывать монахи. Они помогали бедным, ухаживали за больными… А еще проповедовали веру в Единого Бога каждому, кто согласится слушать. Царь Хасилон был тогда в большом горе — он только что потерял жену — и потому стал поддаваться на их вкрадчивые льстивые речи. Грозные и лукавые, хитрые и жестокие боги древности уступили место Единому Божеству, ласковому, милостивому и всепрощающему Отцу всего сущего. Правда, новый бог прощал грешников только после смерти. А при жизни все, кто держался за старую веру, подвергались жестоким преследованиям. Их казнили на рыночной площади в назидание сомневающимся, а имущество забирали в казну. Почему-то многие богатые и влиятельные люди, прежде равнодушные к религии, оказались в их числе. Осужденных привозили на казнь с кляпом во рту, чтобы не смущали народ крамольными речами.

Вот тогда-то Жоффрей Лабарт удалился из дворца. Его влияния на царя оказалось недостаточно для того, чтобы прекратить это позорное действо, уносящее жизни лучших людей страны. Он стал смотрителем храма богини Нам-Гет, что находится высоко в горах.

А вслед за ним ушли в горы и многие другие. Под защитой храма они основали поселение. Они почти не общаются с внешним миром, и народ почитает их как святых.

— А почему тогда их оставили в покое?

— Не все так просто, — старый Тобис нахмурился, — не всякий смертный может добраться до храма Нам-Гет. А вернуться — тем более.

— Значит, старая вера была им так дорога?

— Дело не только в этом.