Когда Саулу исполнилось шестнадцать лет, он стал самым высоким учеником, он возвышался над жрецами и книжниками во время присутствия в храме. У него были широкие плечи и мускулистая грудь, его руки обладали невероятной силой. Его темно-каштановые волосы вились и были крепкими, как проволока, а борода была даже гуще и длиннее, чем у Елеазара. Многим казалось, что Саул выглядит старше своих лет.

Я же, с другой стороны, хотя и не был слабым, но отличался более хрупким телосложением. Мои руки были тонки, но жилисты, на них играли мышцы, которые я нарастил, таская воду. Тело мое было таким же – сухощавым, но крепким. Из-за этого другим казалось, будто я хилое, к тому же и хромое существо. Мои волосы были черными, чернее дна колодца, а глаза – темными. Елеазар однажды сказал, что у меня большие задумчивые глаза пророка или поэта, и он печально качал головой, будто знал то, что неизвестно мне. Волосы были длинными и вьющимися, они доходили мне до плеч. Растительность на моем лице, однако, была скудной по сравнению с бородой Саула. Я переживал, что моя борода никогда не вырастет столь великолепной.

Жена Елеазара Руфь часто называла нас своими красивыми мальчиками, и мне кажется, что она нас любила как-то особенно. Мы с Саулом никогда не разлучались. Он был шумным, смешливым, а я был тихим и замыкался в себе. Она сравнивала нас с царями Саулом и Давидом и твердила, что наступит день, когда принцессы будут соперничать, дабы привлечь к себе наше внимание.

Это смущало меня, ибо я, в отличие от Саула, посматривавшего на девушек, был так робок, что не осмеливался взглянуть хотя бы на одну из них. Когда мы утром или ближе к вечеру шли по улицам, нам часто встречались группы молодых женщин, возвращавшихся с покупками с рынка. Они улыбались нам и робко опускали глаза, но я всегда замечал, что одна из них с восхищением смотрит на Саула.

Пришло время, когда мне уже не надо было таскать воду из колодца. Я почувствовал и облегчение, и печаль, ибо, хотя мне больше не надо было выполнять унизительную работу женщины, я вместе с тем лишился источника, скромного вознаграждения.

Похоже, Саул не нуждался в деньгах и не думал о них. Он никогда не откладывал свои шекели. Я же, с другой стороны, считая, что деньги вселяют уверенность, не сомневался, что наступит день, когда я порадуюсь своей бережливости. Эта черта характера, разумеется, будет иметь прямое отношение к тому, что случится позднее. Если бы я не был наделен таким образом мышления, возможно, течение моей жизни значительно изменилось бы. И я не сидел бы в Магдале и не писал бы тебе, мой сын. Однако со мной случилось то, что случилось, и течение моей жизни приближало час, о котором я обязательно должен поведать тебе.

Однако сейчас позволь мне снова пережить те божественные дни молодости, которые я провел в Иерусалиме.

Однажды Елеазар высказался о моей бережливости. Он сказал: «Давид бен Иона, если бы я велел тебе пойти на улицу и убрать помет лошадей и ослов, ты нашел бы способ, как превратить это занятие в прибыльное дело». Он сказал это полушутя-полусерьезно.

«Из моих учеников ты лучше всех осваиваешь Тору, – сказал он, – у тебя острый и проницательный ум. И все же я иногда спрашиваю себя, не принес бы ты большую пользу Израилю, став банкиром или маклером».

Подобное предположение привело меня в такой ужас, что я оцепенел, будто он ударил меня.

«Извини меня, Давид, – продолжил он, – но я лишь сделал тебе комплимент и не собирался нанести обиду. Если я обидел тебя, то непреднамеренно. Однако помни, сын мой, что есть и другие пути служить Богу, кроме чтения его Закона. Не все люди книжники, также как не все люди рыбаки. И все же каждый человек служит Богу по-своему, так как он умеет это делать лучше всего.