|
И я заслужил того, чтобы Бог отвернулся от меня. Я бродил по улицам, словно оцепеневший, прижимая к себе небольшой узел со своими скудными пожитками. Я был потрясен и не знал, куда идти. Я не мог еще больше опозорить свою семью, вернувшись в Магдалу, ибо знал, что отец не пустит меня на порог. Я не осмеливался пойти к сестре и навлечь позор на ее домочадцев. У меня не было денег, чтобы остановиться в постоялом дворе или выехать за пределы Иудеи. У меня не было ни навыков, ни ремесла, которые помогли бы заработать на собственное пропитание. Я больше не мог смотреть в лицо милой Ревеке. Хуже всего, что меня оставил Бог. Из-за мимолетной слабости я потерял все, к чему стремился, навлек позор на себя и свою семью, потерял любимую женщину, Бог оставил меня. Найдется ли более жалкое и презренное существо, чем я?
У меня был лишь один выбор из двух возможностей: остаться в городе и просить милостыню или отправиться в сельскую местность в надежде заработать немного хлеба, трудясь на полях. Ни одна из этих возможностей не вселяла радости, и я горестно подумал, что мне лучше было не появиться на этот свет. Я бродил целый день до самого заката, оказываясь на незнакомых улицах и в кварталах. Когда после захода солнца совсем выбился из сил от хождений, я случайно остановился отдохнуть у колодца, где женщины последний раз в этот день забирали воду. Увидев их, я вспомнил дни, кода наполнял баки Елеазара и в то же время успевал таскать воду в дом вдовы. Шекели, которыми она оплатила мой труд, я так глупо отдал Салмонидесу предыдущим вечером. Эти воспоминания причинили мне нестерпимую боль. Я сел на край колодца, посмотрел вниз и увидел в темневшей внизу воде выход из своего трудного положения. Умереть ведь так просто, так легко. Поскольку больше не было смысла продолжать жизнь, я найду выход в смерти. Оставалось всего лишь упасть в колодец… Однако от дальнейшего шага меня остановил голос женщины, оказавшейся рядом. Она уже вытащила воду из колодца и собралась уходить, но задержалась и наблюдала за мной. Она сказала: «Добрый вечер, брат, тебе нездоровится? У тебя усталый вид». Сначала я оглянулся, чтобы выяснить, с кем она разговаривает и, никого не увидев, с недоумением уставился на нее. Это была пожилая женщина, наверно, старше моей матери, однако очень красивая и хорошо одетая. Она приблизилась ко мне. «Тебе нездоровится?» – еще раз спросила она. Я сообразил, что у меня нет причин удивляться тому, что она говорит со мной, ведь откуда же ей знать о моем позоре? «Мне нездоровится, – ответил я. – И я очень устал». «Наверно, ты еще и проголодался?» – В ее голосе звучала доброта. И я сказал ей: «Прежде чем жалеть меня, госпожа, будет справедливо, если я открою тебе, что я опозорен и отвержен собственной семьей. Ни один мужчина не назовет меня другом, ни одна женщина не назовет меня братом». Но она ответила: «Меня не интересует, что ты сделал, меня волнует лишь то, что ты устал и голоден. В моем доме предостаточно еды и найдется свободная циновка, на которой ты сможешь выспаться. Прошу тебя следовать за мной». Я возразил второй раз: «Я заклеймен позором, госпожа. Ты введешь в свой дом проклятого человека». Но она ответила: «Не мне, а Богу судить тебя». И я возразил третий раз: «Ты привела бы змею в свой дом». Она улыбнулась и ответила: «Даже змея не охотится на себе подобных». Я слишком устал, чтобы продолжать спор и, соблазненный предложением еды, последовал за женщиной в ее дом. Там я застал нескольких человек, которые приняли меня как себе равного и разделили хлеб со мной. Это были набожные евреи, одетые в ослепительно белые одежды, с тфилинами на лбах и руках. В тот вечер мне предложили лечь на циновку и оставаться в этом доме столько, сколько я пожелаю. |
