Я также плакал вместе с ним до тех пор, пока слезы пропитали мои рукава и иссякли. Из моей груди вырывались лишь рыдания, я посмотрел на Елеазара и по его лицу увидел, какую страшную боль тот испытывает.

«Ты осквернил священный Закон Бога, – мрачно сказал он. – Давид бен Иона, своими деяниями ты плюнул на заветы Авраама и посрамил всех евреев перед Богом. Разве я тебя плохо учил? Как могло случиться, что ты сбился с пути и дал себе опуститься столь низко?»

Саул не напился, отказался от свинины и не отдал деньги греку, но тоже попал в немилость к Елеазару. Однако это было не одно и то же. Елеазар так не гордился Саулом, как мною, он не видел в Сауле ни преемника на столь высокое место, ни продолжателя его традиций. И только поэтому Саула не выгнали из школы.

Со мной поступили иначе. Елеазар смотрел на мои ужасные грехи как на оскорбление, нанесенное ему лично. Я подвел его, я осквернил Закон Бога. Для меня не было прощения.

В тот же день Елеазар прогнал меня подальше от своих глаз и поклялся больше никогда не считать меня своим сыном. Я собрал свои скудные пожитки и покинул дом, не ведая, куда идти или чем заняться.

Когда позади меня захлопнулась дверь дома Елеазара, возникло ощущение, будто сам Господь повернулся ко мне спиной. Оставшись без Елеазара и школы, неся бремя позора, я понимал, что больше не достоин внимания Ревеки, не могу жить среди евреев, и уже собирался наложить на себя руки.

Бен почувствовал что-то на своей щеке и, потерев ее, обнаружил, что это слеза. Слова Давида не оставили его равнодушным, они произвели на него глубокое впечатление и поразили. Будто сопереживая отчаянию древних евреев, Бен чувствовал тошноту и слабость. Он должен перевести до конца. Ему не уйти от чтения последних двух фрагментов шестого свитка. Однако его взор затуманили слезы, из носа потекло. Ему понадобился носовой платок.

Бен встал из-за стола, обернулся и воскликнул:

– Боже милостивый!

В дверях стояла Энджи.

– Привет, Бен, – тихо сказала она.

– Ну и ну! Не подкрадывайся ко мне так! – Он прижал руку к груди.

– Извини. Но я стучалась и стучалась. Твоя машина стоит внизу, и я подумала, что ты дома. Я отперла дверь своим ключом.

– Как давно ты уже стоишь там?

– Довольно долго, я откашлялась несколько раз, но ты не обратил на меня никакого внимания.

– Ну и ну… – повторил он еще раз, качая головой. – Я на время перенесся в Иерусалим… Бен взял лист бумаги, на котором нацарапал свой перевод. – Даже не помню, что писал вот это. Помню только, что был в Иерусалиме…

– Бен.

Он повернулся к ней.

– Бен, где ты был вчера вечером?

– Вчера вечером? – Он потер лицо. Когда это было – вчера вечером? Как давно это было? Сколько дней, недель назад. – Дай сообразить… Вчера вечером. Я был… здесь… А что?

Энджи повернулась и вошла в темную гостиную. Окно не было задернуто занавесками, за ним стояла безлунная ночь, кругом царило холодное безмолвие.

Бен хотел уже пойти за ней, но почувствовал, что его тянет в кабинет и, оглянувшись, увидел под светом лампы непереведенную часть шестого свитка. Внутри себя он ощущал холод и пустоту, слова Давида привели его в уныние. У него не было охоты ссориться с Энджи. Ему надо вернуться в Иерусалим.

– Бен. – Энджи обернулась. – Вчера вечером я тебе звонила, и мне ответил женский голос.

– Что? Это невозможно. Наверно, ты ошиблась номером.

– Женский голос сказал: «Квартира доктора Мессера».