|
— Судите сами, что еще мне оставалось, лишенному в своей семье как уважения перед лицом моих детей, так и простого чувства мужского внутреннего достоинства! Что могло еще нас связывать как мужа и жену, помимо того святого чувства, что лишь и делает логично обоснованным союз, что именуете вы все семьею! Того единственного, что и является всем смыслом жизни любого существа мужского пола! Того, что вдохновляет божественную лиру и ее поэта на сладкозвучие строки и ее рифму! Что придает для смысла жизнь, что возвращает счастью сердце?! Что в крови волнует юность, что превращает душу пламени в простейший акт животной страсти?! Нет, блин, не секс!! Вы все ошиблись! Вот где ваше заблуждение ошибки! Я говорил вам о любви! Скажи мне честно, как мужу, как избраннику, как господину твоей души, Горгулья, ты меня любила хотя бы раз?!
— Заткнись, мозгляк! — Вот видите! Вот все ее любовные слова! Вот все те колдовские речи, которыми она меня склоняла к верности, к сохранности семьи, к тому, что все вы называете пред нами, мужиками, домашним очагом! Вот чем обольщала меня моя супруга теми упоительными вечерами, в которых и луна, и звезды и все такое нам так нежно и призывно пели! И оцените, благородные матроны, какую стойкость, мужество и пылкость явил я, умудрясь в таких условиях родить девятерых детей! — Семерых, мозгляк! — Прости меня, мое сокровище! Мне казалось, что наша жизнь была намного плодотворней! Смотрите, вот пред вами, почтенные матроны, тот свидетель, что подтвердит вам глубину моей привязанности и искренности чувства! — Кто?! Я?! — Скажи мне, разве не говорил я тебе, что родился круглым сиротой?! — Говорил! — Вот видите, свидетель утверждает, что я прав! И не говорите мне, что тут имеет место сговор, простая, незамысловатая мужская дружба! Хотя, что может быть благороднее высокой цели спасенья ближнего?! Вот и сей герой, при всей его невзрачности и слабеньком здоровье, при хлипких ножках и узеньких плечах, при насморке, коклюше, циррозе печени, ветрянке и перхоти достоин уважения! Смотрите и дивитесь, могучие матроны, ибо он тот, кто сокрушит неправду! Тот, кто освободит из плена истину и отворит врата темницы! Накажет злодеяние, поразит тирана! — Кто?! Я?! — Ибо помните, матроны, нет ничего святее под звездами Вселенной, чем правда истины, чем раскрытые покровы тайны, чем безумство храбрых! Ибо кипит душа и рвется в подвиг! Что бывает лучше двух друзей, идущих всем наперекор стихиям?! Что может удержать у бабской юбки двух звездных рыцарей, двух героев, две руки и две ноги судьбы?! О, дайте, дайте нам со Стайсом две кровати, то есть две лошади, то есть двух скакунов! И ты увидишь, о любовь моя, Горгулья, как я тебя покрою славой с ног до головы! И не найдется такой бабы на планете, которая была бы больше достойна славы и любви, чем ты, моя голубка! Потому что, слышите, матроны?! Потому что время подвига — вернулся Ярс Стамайер! Все ахнули. Гордый и надутый, как индюк, Мосик отдувался и поворачивался распаренной от долгой речи физиономией ко всем присутствующим. Принципелла ревмя ревела, как и остальные шесть потомков звездного героя. «Раскланивайся, дурень! Такая речь!» — шепнул Чевинку нимра Юсс. Могучая судейская коллегия в составе двенадцати матрон (впрочем, по масштабности грудей и бедер казалось, что их гораздо больше), все поднялись с земли. Два героя очутились, словно в окружении дубов. — Папка, я дарю тебе коня! — вскричала Принципелла. — Дочь моя! Горжусь тобою! Есть ли еще тут щедрая душа, которой небезразлична судьба планеты?! … — Вот мозгляк, отмазался! — с досадой проговорила Горгулья, когда ее никто не слышал. Все провожали двух героев, с триумфом удаляющихся прочь от бабских юбок туда, где ревут протуберанцы славы, где рукоплещут звезды, бьет галактический прибой. |
