— Не считая того, что на тебя напали в пассаже «Панорам».

Между бровями у него пролегла складка.

— К Константу это не имело никакого отношения, — тут же возразил он.

— Но ведь они не взяли ничего, кроме старинных часов твоего отца, — заспорила она. — Что это за воры, которые оставляют набитый франками бумажник?

— Просто я неудачно подвернулся, — твердил он. — Только и всего.

Склонившись к ней, он погладил ее по щеке тыльной стороной ладони.

— С тех пор как мы прибыли в Домейн-де-ла-Кад, я держу глаза и уши открытыми, Изольда. И не слышал ничего и не видел ничего подозрительного. Ничего, что могло бы хоть на мгновение дать повод для беспокойства. Никто о нас не расспрашивал. Никого чужого в окрестностях имения не видели.

Изольда вздохнула.

— А тебя не тревожит, что от Маргариты не пришло ни слова?

Он нахмурился сильнее.

— Признаться, тревожит. Мне очень не хотелось писать, после всех наших стараний скрыть свой след. Остается только думать, что это из-за ее увлечения Дюпоном.

Изольда улыбнулась прорвавшейся в его голосе неприязни.

— Его единственная вина — в том, что он любит твою мать, — мягко упрекнула она.

— Тогда почему он на ней не женится? — перебил он резче, чем намеревался.

— Ты знаешь почему, — ласково ответила она. — Она — вдова коммунара. Он не из тех, кто пренебрегает общественным мнением.

Анатоль кивнул и вздохнул.

— Сказать по правде, он занимает ее, и помоги мне Боже, я меньше тревожусь за маман, зная, что она с ним на Марне, чем если бы она оставалась одна в Париже.

Изольда сняла со стоявшего у кровати кресла свой пеньюар и накинула его на плечи.

Он тут же озабоченно встрепенулся:

— Ты замерзла?

— Немножко.

— Принести тебе что-нибудь?

Изольда положила ладонь ему на плечо.

— Мне хорошо.

— Но в твоем состоянии следует…

Она улыбнулась.

— Я не больна, Анатоль. Мое состояние, как ты выражаешься, совершенно естественно, пожалуйста, перестань так волноваться. — И уже серьезно она добавила: — Но, к вопросу о родственниках, мне все же кажется, что надо открыть Леони настоящую причину нашей поездки в Каркассон. Рассказать ей, что мы собираемся сделать.

Анатоль взъерошил пальцами волосы.

— А я по-прежнему считаю, что лучше ей не знать, пока все не будет сделано.

Он закурил новую сигарету. Белый дымок поплыл в воздухе, как обрывки надписи.

— Ты в самом деле веришь, Анатоль, что Леони простит тебе обман? — Помолчав, Изольда добавила: — И мне простит?

— Ты ее полюбила, правда? — сказал он. — Этому я рад.

Изольда кивнула.

— Потому-то я и не хочу больше морочить ей голову.

Анатоль глубоко втянул сигаретный дым.

— Она поймет, что мы не хотели обременять ее нашими заботами раньше времени.

— А я держусь обратного мнения. Я думаю, что Леони охотно сделает для тебя все, примет все, что ты ей доверишь. Однако… — Она пожала плечами. — Если она почувствует себя отверженной, если она — и справедливо — решит, что мы ей не доверяем, тогда, боюсь, обида может толкнуть ее на поступки, о которых она — да и мы тоже — впоследствии очень пожалеем.

— Что ты имеешь в виду?

Она взяла его за руку.

— Леони не ребенок, Анатоль. Уже не ребенок.

— Ей всего семнадцать, — запротестовал он.