Пардальян был уже там. Чтобы подслушивать монаха, не было никакой нужды останавливаться — его крик разносился по всему предместью. Шевалье подумал, не таится ли в этой «песенке для отцов капуцинов» какой-нибудь уловки, и спрятался в садике напротив мужского монастыря.

Перед дверьми монастыря Парфе Гулар остановился, широко расставил ноги и запел застольную песню. Потом рассмеялся — хороша, дескать, шутка! — подошел к воротам вплотную и закричал, словно его приглашали войти:

— Не пойду, не пойду! У вас горло промочить нечем, а у меня сегодня денег много. Так и передай остальной чертовой братии!

И отправился назад к Равальяку.

Пардальян вышел из садика мрачный. Он вновь поспешил за монахом, размышляя по пути:

— Песня, конечно, — сигнал, да и в словах есть какой-то скрытый смысл. Но какой? Что за дьявол! Непременно надо узнать!

Парфе Гулар вернулся к харчевне «Три голубя»; вышел оттуда и Равальяк.

— Пошли, брат Равальяк, — громогласно провозгласил монах. — Я тебя славным завтраком угощу!

— А может, поедим в «Трех голубях»? — кротко спросил Равальяк.

— Да ни за что! — с негодованием вскричал Парфе Гулар. — Здесь прескверно! Я тут рядом знаю одно местечко — такое уютное… а кормят — лучше не бывает.

И он потащил приятеля туда — в тот самый кабачок, где Равальяк две недели назад сидел с Жеаном.

Пардальян шел за ними по пятам. За экю, подаренный служанке, его впустили в отдельную комнатку с окошком в залу. Оттуда он мог видеть и слышать Равальяка с монахом.

— Ну, брат Равальяк, — проревел Парфе Гулар, заказав завтрак, — будешь меня благодарить за такую трапезу!

— А почему вы меня называете «брат»? — кротко возразил Равальяк. — Вы же знаете: отец Мари-Мадлен сначала хотел было взять меня в монастырь послушником, но потом, как и многие, осудил мои видения и прогнал.

— Ах, да! А я все забываю…

Завтрак монах заказал роскошный; деньги у него действительно были, он не скупился. Вин множество самых лучших; из блюд — все больше мясо: и простое жаркое, и тушеное под coyсом. Равальяк заявил, что в пятницу вкушать мясо — смертельный грех. Гулар от такой нелепой отговорки пришел в ярость:

— Я же тебе дал разрешение! Я имею такое право, провались вы все! А ты не имеешь права меня ослушаться. В другой день постись сколько хочешь — хоть вообще не жри.

Равальяку пришлось уступить, чтобы не спорить до бесконечности. Впрочем, совесть его была спокойна: он свято верил, что монах и впрямь имеет какие-то особые права.

Во время еды собеседники говорили о чем-то совсем неинтересном. Другой на месте Пардальяна разочаровался бы и бросил подслушивать. Но Пардальян думал так (и был прав):

— Вон как монах ему подливает — ждет, пока тот разомлеет от вина, а там и раскроет свои карты.

Скоро Равальяка и вправду было не узнать: на щеках его загорелся румянец, тусклые глаза оживились. Он смеялся и шутил напропалую. «А ведь он совсем не глуп», — заметил про себя Пардальян.

Выпил Равальяк не так уж много, но поскольку привык к совершенной трезвости, ему и такая малость сильно ударила в голову. Он весь преобразился — словно после долгого кошмара в нем пробудилась жажда жизни. С восторгом и любовью глядел он на цветы и зелень кругом…

— Что? — добродушно сказал ему Парфе Гулар. — Видишь, как переменяются все мысли после доброго завтрака под старое вино?

— Вижу, — признался Равальяк. — Я словно другим человеком стал.