Телеграмма Путилину. Путилин в Москве

— Тебе, доктор, известно о московском происшествии с ограблением драгоценной ризы чудотворной иконы Иверской Божьей Матери? — обратился ко мне Путилин.

— Как же, как же, Иван Дмитриевич. Что ж, нашли московские ищейки святотатца?

Мой талантливый друг усмехнулся той улыбкой, которой он порой умел придавать характер особой загадочности.

— Прочти! — протянул он мне телеграмму.

Вот что она гласила:

«Несмотря на все старания московской сыскной полиции разыскать злоумышленников-святотатцев по делу ограбления ризы Иверской иконы, она не напала ни на малейший след преступников. Мы обращаемся к вашему превосходительству с покорной просьбой взять на себя раскрытие неслыханного злодеяния. Все ваши условия будут приняты. Ваш блестящий розыск хлыстовско-скопческого корабля порукой успеху. Благоволите о вашем согласии почтить уведомлением.

Под телеграммой стояли подписи двух крупных иерархов московской епархии.

— И что ты ответил? — живо поинтересовался я.

— Я еду. Ты, конечно, поедешь со мной?

— Что за вопрос, Иван Дмитриевич? Однако браво, это твоя вторая московская гастроль!

— Но будет ли она столь же успешна, как и первая?.. — задумчиво произнес Путилин.

— Ты считаешь это дело сложным?

— И весьма. Раз мои московские коллеги потратили две недели на расследование совершенно бесплодно, безрезультатно, означает, что оно — не из обычных.

На этот раз Путилин не занимался в вагоне никакой диковинной зубрежкой, а отлично спал всю дорогу до Москвы. Когда мы приехали в Белокаменную, он был бодр и полон сил и энергии. С вокзала проехав в Н-скую гостиницу, мы сняли там номера. Сразу по приезде, переодевшись у себя в комнате, Иван Дмитриевич отправился к своим московским собратьям — служащим московской сыскной полиции.

Коллегами знаменитый петербургский сыщик был встречен с самой горячей предупредительностью и отменным почтением, хотя… хотя на лицах многих прочел выражение завистливого недовольства, глухого раздражения. Очевидно, его блестящая гастроль по делу «белых голубей и сизых горлиц», когда он одним ударом отыскал пропавшего сына миллионера и открыл хлыстовский и скопческий корабли, больно задела самолюбие московских сыскных дел мастеров. Увы, как и во всякой профессии, и здесь существует профессиональная ревность…

— Ну как, коллега, продвигается у вас дело с ограблением ризы высокочтимой иконы? — спросил Путилин шефа городской сыскной полиции.

— Не скрою, пока еще определенных нитей у меня в руках не имеется, но есть надежда уже скоро напасть на верный след, — последовал ответ.

— Ну, вот видите, я так и думал. Откровенно говоря, я не считаю это дело сверхзагадочным. Я вовсе и не собирался впутываться в него, будучи уверен, что вы обойдетесь без всякого стороннего участия… хотя бы и моего. Но эта вот телеграмма принудила меня приехать к вам… Как-то неловко было отказывать… — И Путилин показал своему московскому коллеге полученную депешу.

Краска не то смущения, не то досады и обиды бросилась тому в лицо.

— Помилуйте, Иван Дмитриевич, я… мы все так рады, польщены, что вы согласились помочь нам… Хотя меня несколько удивляет фраза: «несмотря на все усилия московской сыскной полиции». Почему они полагают, что мы употребили все усилия?

Путилин улыбнулся:

— Знаете, голубчик, их горячку? Они полагают, что все это так просто. Вынь да положь им преступника или преступников. Психология известная.