|
Полную оценку этой навязчивой любви я должен отложить вследствие особенно ценной связи ее с другими моментами, но здесь могу указать, что она была связана с определенным, скрытым для него условием, узнать о котором удалось только во время лечения. Женщина должна была занять положение, какое в первичной сцене мы приписываем матери. Крупную, бросающуюся в глаза попо он с юных лет воспринимал как самую привлекательную прелесть женщины; соитие сзади почти не доставляло ему наслаждения. Критическое соображение вполне оправдывает возможное здесь возражение, что такое сексуальное предпочтение, оказываемое задним частям тела, составляет общий характер лиц, склонных к неврозу навязчивости, и не оправдывает объяснения, приписываемого особенному впечатлению, имевшему место в детские годы. Оно входит в состав анально-эротического предрасположения и относится к тем архаическим чертам, которыми отличается эта конституция. Coitus a tergo, more ferarum[100] можно ведь филогенетически рассматривать как более старую форму. Мы вернемся к этому пункту в дальнейшей дискуссии, когда приведем материал, касающийся бессознательных условий его любовного чувства.
Теперь продолжим рассмотрение отношений между сновидением и первичной сценой. Согласно теперешним нашим ожиданиям, сон должен был представить ребенку, радующемуся исполнению своих желаний к Рождеству, картину сексуального удовлетворения отцом в том виде, в каком он это наблюдал в той первичной сцене, что и стало образцом собственного удовлетворения, которое он желал получить от отца. Но вместо этой картины появляется материал истории, незадолго до того рассказанной дедом: дерево, волки, «бесхвостость» и сверхкомпенсация в виде пушистых хвостов означенных волков. Здесь у нас не хватает связи, ассоциативного моста, который ведет от содержания первичной сцены к истории о волке. Эта связь создается опять-таки только этим положением. Бесхвостый волк предлагает другим в рассказе деда взобраться на него. Эта деталь вызвала в воспоминаниях картину первичной сцены. Таким путем материал первичной сцены мог быть заменен материалом из истории о волке, и при этом одновременно двое родителей могли быть заменены по желанию несколькими волками. Ближайшее превращение содержания сновидения состояло в том, что история о волке приспособилась к содержанию сказки о семи козлятах, позаимствовав у нее число «семь»[101]. Превращение материала: первичная сцена – история о волке – сказка о семи козлятах – является отражением развития хода мыслей во время образования сновидения: тоска по сексуальному удовлетворению отцом – понимание связанного с ним условия кастрации – страх перед отцом. Полагаю, что кошмарный сон четырехлетнего ребенка только теперь ясен вполне[102]. После всего вышесказанного я могу лишь вкратце оста-новиться на патологическом влиянии первичной сцены и на тех изменениях, которые пробуждение этой сцены вызвало в его сексуальном развитии. Проследим только то действие, которое нашло себе выражение в сновидении. Позже выяснится, что не одно сексуальное течение произошло от этой первичной сцены, а целый ряд течений, прямо-таки расщепление сексуальной жизни. Далее мы должны будем принять во внимание, что оживление этой сцены (я нарочно избегаю слова «воспоминание») имеет то же действие, как если бы это было настоящее переживание. Сцена действует спустя некоторое время, и за это время – в промежутке между полутора и четырьмя годами – она не потеряла своей нежности. Может быть, мы в дальнейшем найдем признаки того, что определенное действие она оказала уже в то время, когда была воспринята, т. е. начиная с полутора лет. Когда пациент погружался в ситуацию первичной сцены, он высказал следующее самонаблюдение. Раньше он полагал, что наблюдаемое происшествие представляет собой акт насилия, но этому не соответствовало выражение удовольствия, которое он видел на лице матери; он должен был признать, что дело тут идет об удовлетворении[103]. |
