— А разве в России не было соглашателей? — вопросом на вопрос ответил Ананьин.

— Это не партия соглашателей, — возразил Путивцев. — Это значительно опаснее. Я слышал Гитлера. Он ловко играет на национальных чувствах немцев. Умело использует социальные лозунги, выдавая свою партию за партию рабочих.

— А разве меньшевики не использовали социальные лозунги? — не сдавался Ананьин.

— Использовали, — сказал Пантелей. — Не смогу я, наверное, объяснить… Но это совсем другое. Надо побывать там, пожить, увидеть все своими глазами…

— А ты как считаешь, Гитлер и его партия могут прийти к власти? — спросил Романов.

— Видишь ли, завод, на котором я был, не совсем обычный.

И Путивцев рассказал о Хейнкеле, о его заводе, об обедневших бауэрах, вчерашних люмпен-пролетариях, которых набрал Хейнкель на свой завод. Рассказал о Видере, о человеке, который не хочет даже слышать слово «политика».

— И таких, как он, в Германии немало. Но главная беда — раскол, который внесли социал-демократы в ряды рабочего класса. В таких условиях Гитлер может прийти к власти. А это враг коммунистов, враг опасный, убежденный, и борьба с ним будет трудной.

— Классовая борьба везде и всегда была трудной. Но в Германии она ведется в открытую, у нас же принимает скрытые формы, — заметил Ананьин.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Пантелей.

— На словах сегодня все за Советскую власть, а на деле у нас еще есть такие, которые стараются вставлять палки в колесо истории.

— Опять ты завел любимую пластинку, — недовольно поморщился Романов. Видно, не раз они говорили об этом.

— Это не пластинка, это мое твердое убеждение. Я уверен, что передовая линия борьбы социализма с капитализмом проходит в нашей стране. Сумеем одолеть своих внутренних врагов — никто нас не одолеет.

— Пока армию не перевооружим — опасность превеликая. Фактор времени для нас сейчас — самый важный, — сказал Пантелей.

— Вот именно! — воодушевился Ананьин. — Этой задаче необходимо подчинить все.

— А средства? — раскуривая новую папиросу, спросил Романов.

— Деньги, что ли?

— Да, средства.

— Деньги надо взять в деревне.

— А где же они в деревне? На улице, что ли, валяются? — усмехнулся Романов.

— А ты что думаешь, комсомольский вожак? — спросил Ананьин.

Михаил расправил плечи, будто собирался вступать в драку:

— Не люблю я ваших споров. Один говорит — вроде прав, другой — тоже прав.

Ананьин недовольно повел бровью:

— Дипломатом ты становишься, Михаил.

— Бросьте вы, Сергей Аристархович, приписывать мне разное… А если хотите без дипломатии… Не нравится мне, что вы… что вы…

— Ну-ну, давай-давай, без дипломатии…

— Что вы о людях не думаете!

— О каких это людях, позволь спросить? Есть люди, а есть человеки. Есть бедняк, а есть кулак, есть рабочий и есть буржуй… Всеобщего братства быть не может!

Тихон Иванович Константинов сидел поодаль, на завалинке, тоже курил, прислушивался к разговору. Слушал, слушал и не выдержал:

— А я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего, подлежит суду.

— Слыхал? — обрадовался Ананьин. — Тесть тебе подбрасывает прямо из Библии насчет всеобщего братства…

— Ты это зря, — не выдержал Романов.