Вокруг царила обманчивая идиллия: воздух был густым и сладким, пахнущим талой землёй, молодой клейкой листвой и дымком из печных труб, что лениво вились над крышами домиков Хайбарга.

Где-то вдалеке кричали птицы, возвещая о приходе весны, а ветер доносил запах свежевспаханной земли. После промозглой сырости конюшни, которую мы переоборудовали, приспособили под казарму, сидеть вот так было почти блаженством. Почти. Если бы не давящее, как могильная плита, чувство надвигающейся беды.

— Напомните мне ещё раз, какого чёрта мы тут делаем? — нарушил тишину Мейнард. Его голос, даже вполголоса, был похож на скрип несмазанных ворот. — Мы знаем, что генеральное сражение будет здесь. Мы знаем, что Альянс превосходит Орден в тяжёлой коннице. Мы сидим почти что в эпицентре будущего ада, одев одежду, которая по качеству как мешки из-под картошки, и ждём, когда на нас обрушится вся мощь тринадцати герцогств? Это как ждать артиллерийского удара, зная точные координаты, но не двигаясь с места. Мы точно не конченые идиоты?

Он резко остановился, с силой вонзив каблук в землю. Отколовшийся кусок засохшей грязи отлетел в сторону, как символ его раздражения. Я почувствовал, как его тревога отзывается во мне, заставляя сердце биться чаще. В голове мелькнула мысль: «Ачивка разблокирована: Сидение на пороховой бочке».

Эрик лениво потянулся, как сытый кот, и усмехнулся, не прекращая своего медитативного занятия. Звук стали, скользящей по камню, был единственным резким звуком в этой пасторали.

— Вопрос риторический, мой германский друг. Но если тебе нужен ответ, то он прост. Мы здесь, потому что у каждого из нас своя мотивация, которая, как ни странно, привела нас в одну и ту же точку. Ты, Мейнард, — он перестал точить нож и посмотрел на немца, его глаза были холодны и проницательны, — здесь, потому что ты человек дисциплины и долга, порядка. Для тебя приказ, долг и честь — не пустые слова, даже если ты этого никогда не признаешь. Ты не можешь просто так сидеть сложа руки, когда твои сослуживцы готовятся к гибели, ведомые на убой спесивыми идиотами в сверкающих доспехах. Ты хочешь, чтобы всё было сделано правильно. По-немецки. Ordnung muss sein, даже если вокруг творится форменный апокалипсис.

Лицо Эрика оставалось безмятежным, но в голосе проскальзывали нотки стали — той же, что он так тщательно затачивал. Я заметил, как его пальцы на мгновение сжались крепче на рукояти ножа — единственный признак того, что под маской спокойствия кипят свои страсти.

Мейнард что-то недовольно проворчал, но не возразил.

Эрик, как всегда, бил точно в цель, в самое уязвимое место — в его моральную составляющую, можно сказать — национальную гордость.

Я посмотрел на одного, потом на другого. Танк, плут и… кто я? Стратег? ДД с функцией контроля толпы? Пока эти двое спорили, я мысленно раскладывал их по полочкам, как игровые классы. Они были моими главными юнитами, моими ферзями, и понимание их мотивации было важно при дальнейших действиях.

«Мейнард — танк, высокий урон и защита, но низкая маневренность. Эрик — плут, высокая ловкость, но хрупкий при прямом столкновении. А я… в игре я был бы магом, но на самом деле мой конёк — это контроль поля боя и стратегическое мышление», — пронеслось в голове.

Эта привычка всё раскладывать по игровым полочкам помогала мне сохранять рассудок в этом безумном мире.

— Я, — продолжил англичанин, и в его глазах блеснул знакомый хищный огонёк, — здесь потому, что именно в такой мутной воде и ловится самая крупная рыба. Хаос — это лестница, как говорил один литературный персонаж из нашего мира. Сражение — это тысячи случайностей, миллионы шансов, это квинтэссенция жизненного казино, где в качестве крупье выступает сама Судьба.