— Слыхал.

— Так вот. Ты мог бы меня пытать, я бы всё равно не ответил на то, что это такое. Она просто есть и у меня именно такая. Моей ярости хватило бы, чтобы убить всех на этом поле. Но сейчас моя загадочная русская душа грустит. Не больше, не меньше.

— Аааа… Достоевский? Читал, читал.

— Ты будешь смеяться, но я сам — не читал, не дальше школьной программы. Короче… Мне грустно и объяснить причину я не могу. А раз так, то этот разговор, как и любой достойный, мы закончим на полуслове.

Он ещё какое-то время помолчал, потом встал и перешёл на правый край окопов.

Когда все немного улеглось, мы занялись своими ранеными. Потерь было на удивление мало, несколько легкораненых и ни одного убитого. Ко мне подошёл лейтенант, командовавший лучниками. Молодой аристократ, с усталым, но довольным лицом, перепачканным сажей.

— Молодцы, старшина, — сказал он, обращаясь ко мне на равных, несмотря на разницу в званиях. — Ваша рота сегодня обеспечила нам победу. Хотя, должен сказать, всё это чертовски не по правилам. Альянс теперь будет кричать на всех углах, что мы применили запрещённую магию земли.

Я посмотрел на него, чувствуя странную смесь усталости и раздражения. Его руки, белые и ухоженные, никогда не знали настоящей работы. Его лицо, несмотря на грязь и сажу, сохраняло аристократическую надменность. Он говорил о правилах войны так, словно это был долбанный бал с мазуркой и дамами в печатках, а не бойня, где люди умирали в грязи и крови.

— Победителей не судят, господин лейтенант, — ответил я, вытирая пот со лба. — И легко рассуждать о правилах, пока мы живы, здоровы и, похоже, выиграли сражение.

Он усмехнулся и кивнул:

— В этом Вы правы, старшина. Чертовски правы. И хотя мои Вам этого не скажут. А я скажу… Спасибо, брат по оружию.

И он развернулся. И в том, что он не закончил разговор по их дебильному этикету, было что-то глубоко искреннее.

Мы сидели на своей позиции до позднего вечера. Солдаты, уставшие, но довольные добычей, развели в окопах костры и готовили ужин из трофейной провизии. Кто-то из них припёр на позиции котёл, кто-то мясо и крупу. Кто-то не забыл про воду.

— Война — войной, а обед как там… по расписанию! — изрёк один из бойцов.

Я усмехнулся. Вот мне и удалось зародить в этом мире элементы моей культуры.

Запах чуть пригорелой каши смешивался с думами поля боя.

Несмотря на дебилизм ситуации, мы не получили приказа оставить позиции, поэтому всё ещё торчали посреди Ржаных полей.

Мейнард, сидя у костра, методично чистил свой меч, время от времени поднося лезвие к свету, чтобы проверить, не осталось ли пятен. Его движения были точными, экономными, почти ритуальными. Эрик, устроившись рядом, что-то записывал в свой неизменный блокнот, вероятно, подсчитывал прибыль от сегодняшнего дня или планировал следующий ход.

Я смотрел на огонь, чувствуя, как тепло медленно возвращает жизнь в замёрзшие конечности. День был долгим, изматывающим, но мы справились. Мой план сработал. И все же… что-то грызло меня изнутри. Какое-то смутное беспокойство, которое я не мог облечь в слова.

«Может быть, — подумал я, — это просто цена, которую мы платим за выживание в этом мире. Цена, которую платит каждый солдат, каждый командир. Цена победы».

Уже глубокой ночью, когда большинство солдат спало тяжёлым сном измотанных работой людей, в наш лагерь прискакал гонец. Его конь был в пене, а лицо серьёзным и сосредоточенным. Он не кричал, а подъехал прямо к нашему костру, где мы втроём молча пили тёплый травяной отвар.

— Специальная сапёрная рота! Приказ полковника Курца! Немедленно вернуться в расположение в Хайбарг!

Солдаты, обрадованные возможностью наконец оказаться в своей хоть и убогой, но казарме, стали вставать, будить товарищей, собираться в путь.