Loading...
Загрузка...

Изменить размер шрифта - +

Мардж не смеялась. Она, казалось, была озадачена. Ни Том, ни Дикки не потрудились объяснить ей, в чем соль. Том подумал: скорее всего, юмор такого сорта все равно не в ее вкусе.

Том отхлебнул мартини, очень довольный собой.

– Вам я как‑нибудь покажу что‑нибудь другое, – сказал он, обращаясь к Мардж, но на самом деле хотел дать понять Дикки, что у него есть и еще кое‑что в запасе.

– Ленч готов? – спросил Дикки у Мардж. – Я умираю с голоду.

– Чертовы артишоки еще сырые. Ты же знаешь свою печку. – Она улыбнулась Тому. – Дикки любит все старомодное, разумеется, если не ему самому приходится этим пользоваться. У него здесь только печка, которая топится дровами. И еще он отказывается купить холодильник.

– Это одна из причин, но которой я сбежал из Америки, – сказал Дикки. – Покупать все эти вещи в стране, где нет проблем с прислугой, все равно что выбрасывать деньги на ветер. Если Эрмелинда сможет приготовить обед за полчаса, ей нечем будет себя запять. – Он встал. – Пошли, Том, покажу свои картины.

Следом за Дикки Том прошел в большую комнату, куда заглядывал пару раз по дороге в душ и обратно. Комнату с двумя окнами, под которыми стояла длинная кушетка, и большим мольбертом посередине.

– Это портрет Мардж, сейчас я как раз над ним работаю.

Том изобразил живой интерес. По его мнению, портрет был плохой. Вероятно, другого мнения и не могло быть. Он не передавал непосредственной восторженности ее улыбки. Лицо было красное, как у индианки. Не будь Мардж единственной блондинкой в округе, никто бы не понял, что это именно она.

– И еще куча пейзажей, – сказал Дикки со смешком, притворно скромничая, хотя явно ждал от Тома комплиментов, ибо нескрываемо гордился своими пейзажами. Все они были сделаны наспех, как попало, и все ужасно одинаковые. Почти в каждом сочетание кирпичного и цвета электрик: кирпичные крыши и скалы, яркое, цвета электрик, море. Того же цвета были глаза на портрете Мардж.

– Мои опыт в сюрреалистическом стиле, – сказал Дикки, разворачивая на коленях еще одно полотно.

Том поморщился. Ему было стыдно, будто он сам написал такую картину. Несомненно, это тоже был портрет Мардж, хотя и с длинными, похожими на змей волосами. И что хуже всего, в одном глазу был крошечный пейзаж Монджибелло с горами и домами, в другом – пляж, на котором теснились маленькие красные человеческие фигурки.

– Вот это мне нравится больше всего, – сказал Том.

Да, мистер Гринлиф верно оценил способности сына. Занятия живописью заполняли жизнь Дикки, уводя его от реальных тягот и забот, так же как заполняли они жизнь тысяч других бездарных дилетантов в Америке. Но отцу‑то было обидно, что Дикки попал в этот разряд людей. Он жаждал для сына совсем другого будущего.

– Великим художником мне не бывать, – сказал Дикки. – Но заниматься живописью для меня большое удовольствие.

– Ну да. – Тому хотелось поскорее забыть эти картины, забыть, что Дикки занимается живописью. – Может, покажешь мне дом?

– Ну конечно! Ты еще не видел гостиную?

Дикки открыл дверь в коридор, ведущий в большую комнату с камином, диванами, книжными полками и окнами на три стороны: одно выходило на террасу, другое на участок позади дома, третье – в сад перед домом. Дикки сказал, что летом он не пользуется этой комнатой, оставляет ее на зиму в качестве перемены декорации. Комната походила не на гостиную, а скорее на приют интеллектуала‑книгочея. Такую комнату Том не ожидал здесь увидеть. Он посчитал Дикки не слишком умным парнем, который большую часть своей жизни проводит в играх и забавах. Возможно, в этом он ошибся. Но вряд ли ошибся в другом – в интуитивном ощущении, что сейчас Дикки скучает и нуждается в человеке, который бы его развлекал.

Быстрый переход
Мы в Instagram