— О Охотник…

— Ты будешь моим другом снова? — спросил он хриплым голосом. — Мы будем смеяться вместе, да? И ты будешь лежать рядом со мною, когда мы спим, без страха, потому что моя рука на тебе — рука твоего хорошего друга.

— Я бы хотела, чтобы мы снова стали друзьями, правда.

— Тогда это будет так. — Он прижался к ее уху.

— Но, Охотник, разве ты не понимаешь? Ведь мы женаты.

— О да, женаты. — Мысли Охотника вертелись вокруг этого слова, и он пытался понять, какие образы вызывает оно в ее воображении. — И хорошие друзья, да? Доверяй. Это последний раз. Моя рука на тебе вызывает боль?

— Нет, — хрипло прошептала она.

— Я бил тебя?

— Нет. — Она прижалась крепче к нему и обвила руками его шею. — О Охотник, что ты думаешь обо мне?

— Я думаю, в тебе есть большой страх.

— Без всякой причины. Ты никогда не был жесток со мною, никогда, и тем не менее… — По ее телу пробежала дрожь. В каком-то порыве она рассказала ему о тех многих ночах, когда она слышала плач тети Рейчел. — Я говорю себе, что у нас с тобой так не будет, что Генри злой, как смертный грех, и поэтому она плакала, но… — Голос ее прервался, и она сглотнула. — А что, если не так? Что, если все именно так ужасно, как я думаю?

Видя все ее глазами, Охотник поймал себя на том, что снова улыбается. Он подумывал о том, чтобы сказать ей, что многие женщины плачут, когда мужчины любят их, но решил, что это будет неумно. Он провел рукой вверх по ее спине, сгорая от желания касаться ее нежной кожи вместо кожаной одежды. Но он сдержался, не желая разрушить достигнутого и спугнуть ее.

— Больше не будет страха, да? Если я буду сердиться, я принесу тебе ложку моей матери.

Она фыркнула и засмеялась.

— Много толку будет от этой ложки.

Плавным взмахом он поднял ее на руки и понес на кровать, притворяясь, что не замечает возгласа удивления или безумных попыток одернуть юбку. Он сел, упершись спиной в кривой столбик кровати, положив ее на свои колени так, что она плечами опиралась на его руку. Глядя в ее настороженные глаза, он играл с локоном на ее виске, зачарованный тем, как он наматывался на его палец.

— Голубые Глаза, ты должна сделать для меня картину. Дня, когда умерла твоя мать.

Крошечный мускул в ее веке дрогнул, а рот задрожал.

— Я не могу говорить об этом. Я не могу, Охотник. Пожалуйста, не спрашивай.

— Мое сердце тоже печальное воспоминаниями, — прошептал он хрипло. — Давай обменяемся. Я сделаю картину моих воспоминаний, а? А ты будешь делать картину для меня.

— Мои воспоминания так ужасны.

Охотник вздохнул и, откинув голову назад, уперся ею в столбик. Поделиться своими воспоминаниями будет нелегко. Его грудь сжалась, когда он заставил свои мысли вернуться на несколько лет назад, к той давно прошедшей ночи, когда он поклялся над обрывом убить ту самую женщину, которую держал сейчас в своих руках. Вспышка боли пронзила его существо, но быстро погасла. Его воспоминания об Иве над Рекой были прекрасными и сладкими. Он приветствовал бы их возвращение. Но они больше не обладали силой, способной уничтожить его.

Хриплым шепотом Охотник начал свой рассказ, который он никогда не доверял ничьим ушам. Начав его, он не был уверен в том, что сможет довести до конца. Однако слова вырывались из его уст, грубые и некрасивые, изображающие картину резни, которая случилась в тот день, медленной смерти его жены. Когда он Закончил, в вигваме воцарилась жуткая тишина.