— Голубые Глаза, если ты не знаешь, как делают это tositivo, мы должны сделать, как делают команчи.

— Ну, что ж… да, я предполагаю. Просто я… Охотник? — Он нагнул темную голову и устремился губами к другой груди, покусывая и подталкивая защищающие пальцы. — О-Охотник?

— Будь спокойна, — прошептал он. — Это хорошо. — Он опустил язык между суставами ее пальцев в поисках чувствительного, пульсирующего комочка, который она так тщательно защищала. Когда его ныряющий язык задел то, что искал, она резко напряглась. Он прошелся еще раз и еще. Крик застыл у нее в горле. Когда он делал это, она не могла думать. — Это мое, — прошептал он. — Дай это мне. Никакой боли, маленькая. Доверяй мне.

Как бы по собственной воле, пальцы разжались. Розовый сосок оказался на свободе. Его похожая на маленький камешек верхушка стремилась к встрече с ним. Охотник взял его нежно зубами и ласкал до тех пор, пока она не начала дрожать и стонать. Его нерешительность исчезла. Неважно, какие странные у нее обычаи, ее тело, хотя и более красивое, чем у большинства, реагирует точно так же, как другие.

Не задумываясь более, Охотник втянул венчик в рот и ласкал его долго и сильно до тех пор, пока не почувствовал языком, как он распух. Улыбаясь, он поднял голову и стал дуть. Когда уязвимые окончания нервов прореагировали на струю прохладного воздуха и сосок снова напрягся, он снова взял его зубами, затем втянул в рот. Он работал над ним до тех пор, пока глаза ее не остекленели, и она начала извиваться.

Лоретта повернулась к нему, потерявшись в вихревом тумане неопределимых желаний. С лихорадочной нетерпеливостью, неуверенная в том, чего она ищет, она проводила руками по вздувшимся мускулам его плеч, притягивая его еще ближе, испытывая ненасытную потребность в его близости. Охотник. Страх исчез, и вместо него появился огненный жар в нижней части живота, который излучался трепещущими звездными взрывами, воспламеняя окончания всех нервов, заставляя ее дрожать. Охотник. У нее кружилась голова, сознание затуманивалось… только он обеспечивал устойчивое положение, его руки и рот поднимали ее с одной волны чувственности на другую.

Осторожно, нежно Охотник провел рукой вниз по животу до золотистого треугольника. Ее живот вздрогнул под его рукой, когда его пальцы проникли в нее. Она вздрогнула и напряглась, пытаясь сесть, но он снова уложил ее на шкуру, не убирая руки. Внутренности его сжались от нестерпимого желания.

— Toquet, mah-tao-yo. — Прижав свои губы к ее, чтобы заглушить протесты, он упивался нежными прикосновениями ее грудей, тем, как она раздвигала бедра, принимая его, хотя была испугана. Он нашептывал ей на ухо ласковые слова, успокаивающие ее. Кровь толчками начала ударять в его виски. Он забыл, о чем он говорил, не знал, говорит ли он по-английски или на языке команчей. Ее, казалось, успокаивали любые, так как она реагировала не на смысл произносимых слов, но на тон, которым они говорились. Нежность залила все его существо. Лоретта, его яркая. Она была золотая, как солнце, согревая его, обжигая каждый раз, когда он дотрагивался до нее.

Доведя руку до устойчивого ритма. Охотник не отрывал глаз от ее лица. Дыхание ее стало учащенным и поверхностным. Затем он ощутил спазм в тесном проходе мышц, и горячий поток влаги поднялся из нее. Сам тяжело дыша, он накрыл ее губы своими. Закрыв глаза, с дергающимся лицом она тихо заплакала, когда страсть овладела ею впервые.

Откинувшись, Охотник смотрел на нее, испытывая страстное желание отдаться на волю охвативших его чувств, как это сделала она, сознавая, что он не может этого сделать. Не в этот раз. Он хотел, чтобы этот первый опыт был для нее как можно более безболезненным и приятным, насколько это было в его силах, полная отдача, полное наслаждение. Когда он добьется этого, у нее не останется оснований для страха.