Негромкий смех вырвался из его груди. Затем он стал громче. И не успел он опомниться, как его охватил смех, которого он не мог, да и не хотел, остановить.

Его хохот так сильно удивил ее, что она ослабила челюсти и разжала их. Он освободил руку и скатился с нее на спину. В течение нескольких дней Охотник сдерживал свои эмоции. Теперь все накопившиеся чувства — постоянное и увеличивающееся напряжение, гнев, отвращение и ненависть — вырвались из него, смешавшись в таком сложном клубке, что их невозможно было разделить, как собак, дерущихся из-за кости.

Девушка села. Он понимал, что ничего смешного не произошло, и тем не менее это было смешно. Смешно, с какой стороны ни посмотри. Он прикрыл лоб рукой. Она с шумом втянула воздух. И вдруг с рычанием, которое могло родиться только от приступа ярости, она бросилась на него. Ее удары были хорошо рассчитаны и градом обрушились на него, но стальные мускулы были непроницаемы для такого безвредного оружия, как женские кулаки. Ее маленькое лицо перекосилось от ярости, зубы обнажились, глаза сверкали от выступивших слез. Охотник вложил нож в ножны и сел, смеясь и отбиваясь от ударов.

Он ощутил ее пальцы на своем поясе. Затем отточенный металл сверкнул в воздухе, подобно голубой смерти в солнечном свете. Она завладела ножом!

Всего лишь мгновение он думал, что она хочет нанести удар ему. Затем он увидел направление ее удара. Она намеревалась ударить себя в живот. С той быстротой, которая так хорошо служила ему в бою, Охотник отвел ее руку назад и выбил нож. Оружие упало, не причинив никакого вреда, на расстоянии нескольких футов от них.

Тяжело дыша, он с изумлением смотрел на нее. До этого момента он не знал глубин ее ненависти или силы страха. Она опустилась на колени, руками обхватив себя за талию и опустив голову. Сильные, сотрясшие все ее тело всхлипывания вырвались из груди. Если была на свете вещь, которую он понимал, то это была честь. Даже когда речь шла о враге. В поражении не было никакого позора.

Он хотел заговорить, но слова не получались. Звуки ее всхлипываний проникали ему в душу. Ему уже приходилось слышать такие всхлипывания раньше… ночью… много лет назад, и все же не так давно.

На мгновение он перенесся в прошлое, и боль воспоминаний чуть не согнула его. Образ Ивы поплыл перед его мысленным взором, с ее поруганной честью, с кровью, хлещущей из ее тела. «Не оставляй меня, Охотник. Голубые мундиры могут вернуться. Пожалуйста, не оставляй меня». Боль в его груди стала острее. Он поклялся той ночью никогда не вести войну с беспомощными. До этого момента он был верен своей клятве.

Прошлое отодвинулось в тень и смешалось с настоящим. Охотник смотрел на все еще низко опущенную золотую голову девушки. Так ли сильно отличалась она от Ивы? Если бы на ее месте была Ива, она тоже стала бы искать избавления в смерти. И она дрожала от страха при мысли об опасности быть изнасилованной. Неужели ненависть настолько ожесточила его сердце, что он перестал понимать это? Неужели он уподобился Красному Бизону?

Когда Охотник протянул руку, чтобы коснуться волос девушки, пытаясь единственным известным ему способом попросить прощения, он словно протягивал руку назад, через годы, к другой голове. Он протянул руку с нежностью, и ему хотелось, чтобы голубой мундир так же протянул руку к Иве.

Рука Охотника дрожала, когда его пальцы коснулись золотистых прядей на макушке девушки. Когда она ощутила тяжесть его ладони, она ударила его и отпрянула в сторону. Охотник встал, взял свой нож и сердито вложил его в ножны. На этот раз он сердился на самого себя.

— Пошли, Голубые Глаза, мы должны найти место, защищенное от солнца, — сказал он негромко.