— Пошли, Голубые Глаза, мы должны найти место, защищенное от солнца, — сказал он негромко.

Она не обратила на него никакого внимания. Охотник решил этот вопрос, перебросив ее через плечо, как он поступал раньше. В качестве предосторожности он повернул пояс так, чтобы рукоятка ножа прижималась к его животу. Она не сопротивлялась. Ее всхлипывания затихли. Но слезы стекали ему на спину и жгли кожу, когда он нес ее. Ему стало легче на душе оттого, что она перестала сопротивляться. Если бы она снова стала бороться с ним на глазах у других мужчин, ему бы ничего не оставалось, как поколотить ее.

Лоб его мрачно нахмурился. Habbewe-ich-ket, искать смерть. Это было черное желание, которое она носила в своем сердце. И это желание он не мог позволить ей осуществить. У нее был только один выход — покориться ему. Это единственный выход, который он мог предложить ей.

Вечерний воздух был густым, как сироп, горячими сладким, насыщенным летними запахами. Ни одного дыхания ветерка, чтобы пошевелить листву деревьев. Лоретта сидела, прислонясь еще не зажившей спиной к посеребренному стволу чахлого дуба, и смотрела в сумерки, туманные от дыма костров, на которых индейцы готовили пищу. Хотя прошло уже несколько часов после ее столкновения с Охотником, ее все еще бросало в дрожь при одном воспоминании об этом. Она поняла, что ей никогда не удастся заставить его убить ее.

Она чувствовала себя опустошенной, выжатой как лимон, истощенной. Помимо страха, нараставшее внутри нее давление действовало, подобно действию пара в чайнике с закрытой крышкой. Индеец с обожженным лицом — кузен Охотника — маячил в отдалении всю вторую половину дня, стервятник, ожидавший момента, чтобы насытиться падалью. Каждый раз, когда Охотник оставлял ее одну, он наблюдал за ней с недобрым блеском в глазах, взглядом, словно ощупывающим ее тело. Один раз он обнажил свой нож, пробуя его клинок большим пальцем. Она знала, О чем он думал. Толкнуть его на убийство будет достаточно легким делом. Проблема заключалась в том, что она хотела умереть быстро, а не мучительно.

В течении семи лет Лоретта старалась избавиться от воспоминаний. Семь лет бегства от самой себя. Семь лет ужаса каждый раз, когда пыль вставала на горизонте. Теперь случилось то, чего она боялась больше всего. Это произошло в действительности, и каким-то образом ей следовало совладать с этим. В бегстве больше не было смысла. Выхода не осталось.

Едва удерживаясь, чтобы не расплакаться, Лоретта крепче обхватила колени. Она твердо решила во что бы то ни стало удержаться от слез. Несчастный ублюдок. Он смеялся над ней. Понадобилось все мужество, чтобы ударить его. Никогда в жизни она не испытывала такого страха. Подчиниться с достоинством, сказал он ей. Почему он не дал ей умереть с достоинством?

Команчи не испытывают чувств, свойственных белым людям. Никакого сострадания. Они недочеловеки, и у них совсем другие понятия о добре. Они потрошат людей. Они разбивают головы младенцев о камни. Они воруют и насилуют маленьких девочек, медленно сжигая их носы и уши раскаленными углями. Только чудовища способны на это.

Они с Охотником были врагами; это она понимала. Он ненавидел ее. Это было ей еще понятнее. Но Лоретта никогда не стала бы смеяться над ним, если бы они поменялись местами. Она могла бы связать его и рассечь ему голову, обругать его последними словами, но никогда не стала бы смеяться над ним.

Она ненавидела его сильнее, чем когда-либо ненавидела кого-нибудь другого, так сильно, что в течение второй половины дня она воображала, как убивает его дюжиной изощренных способов. Лоретта понимала, что вряд ли ей представиться возможность привести в исполнение хотя бы один из этих приговоров, даже если бы возможности представились, она не сделала бы этого. «Не оставляй горя позади себя». Она должна думать о своей семье. Ничто не может ее заставить подвергнуть опасности жизни Эми и тети Рейчел.