— Keemah! Namiso!

Угол ее рта дернулся, но в остальном она продолжала сидеть неподвижно, устремив взор в пространство на уровне его колен. Он знал, что она слышала его и поняла. Горячая волна гнева сдавила его грудь. Достаточно того, что ему приходилось возиться с ней. Он не потерпит ее упрямства. Наклонившись, он схватил подол рубашки и поднял девушку на ноги так резко, что у нее откинулась голова.

Ее груди прижались к его руке. Она попыталась отодвинуться, но рубашка была сжата в его кулаке, делая отступление невозможным. Она схватилась за его запястье, зрачки ее глаз расширились, ее и без того красные щеки стали пурпурно-темными. Он встряхнул ее.

— Ты будешь подчиняться мне.

Цвет ее глаз стал темно-серым. В них промелькнули искры, как молнии в грозовом небе. В этот напряженный момент, только на одно мгновение, Охотник восхитился ею. Она убила бы его, если бы могла.

Едва эта мысль промелькнула у него в голове, как он увидел ее поднимающуюся руку, но до тех пор, пока ее кулак не ударил его в щеку, он не мог поверить в происходящее. Силы ее были ничтожны, и удар оказался несильным, но тонкие пальцы оставили след на щеке.

До этого момента ни одна плененная tosi не посмела ударить взявшего ее в плен индейца. Они съеживались, плакали, унижались, но никогда не нападали. Он удивился бы не меньше, если бы земля и небо поменялись местами. Он заморгал, но когда его зрение прояснилось, щека все еще болела, а в глазах женщины все еще горела жажда убийства.

— Ты посмела ударить меня? — Слова как бы придали реальность невозможному. Он еще крепче сжал рубашку и рывком оторвал девушку от земли. — Ты…

Прежде чем он смог повторить обвинение, она нанесла еще один удар, на этот раз в угол рта. Затем она резко вскинула колено, попав ему между бедер. Все его внутренности сжались от дикой боли. От гнева у него потемнело в глазах, и все вокруг окрасилось в красные тона.

Зарычав, он отбросил ее от себя. Она упала спиной на шкуру. Он последовал за ней, зажав ее бедра между своими, в то время как одной рукой он схватил оба ее запястья. Оперевшись другой рукой о шкуру, он наклонился. Ее глаза расширились. Затем она повернулась на бок и откинула голову назад. Не веря происходящему, Охотник наблюдал, как она вонзила зубы в его руку. Резкая боль отдалась в плече.

Нож сверкнул в его руке, прежде чем он понял, что вытащил его из ножен. Он держал острое, как бритва, лезвие у ее горла, его тело содрогалось от усилий, которые ему приходилось прилагать, чтобы не убить ее.

Она зажмурилась, ожидая смерти. Ее страх витал в воздухе, такой сильный, что он чувствовал его запах и вкус. Тем не менее она опять укусила его за руку? Новый приступ дрожи сотряс его. Он не был уверен, чье тело извивалось в конвульсиях: его от гнева или ее от страха.

А затем он все понял. Она хотела, чтобы он убил ее. Команчи называли это habbe we-ich-ket, искать смерть. Маленький птенец нашел способ сопротивляться.

Дрожь его усилилась, а суставы пальцев, которыми он сжимал рукоятку ножа, побелели, когда суть происходящего полностью дошла до его сознания. Одним легким движением руки он мог удовлетворить ее желание и навсегда освободиться от нее. Пот выступил на его лице и груди. Дыхание вырывалось со свистом из сдавленного горла.

Медленно напряжение, охватившее все его тело, ослабилось. Вслед за этим наступило ослабление мускулов, как бывало с ним в случае поражения. С большой неохотой он убрал нож от ее горла. Как бы почувствовав ослабление его гнева, она еще сильнее впилась зубами, совершая последний мужественный поступок, чтобы заставить его убить ее. Может быть, tosi tivo не были такими уж дураками. Он поступит умно, не забывая о том, что клинок его гнева обоюдоострый, и один из его краев может быть обращен против него самого.

Стиснув зубы от боли, которую она причиняла ему, Охотник смотрел на нее, раздумывая, как освободить руку, не применяя кулаков.