Пол — из темного дерева, ровный и блестящий, как зеркало, но в отражении не было видно ничего, кроме самих досок. Ни ног. Ни лица. Ни теней.

Я на мгновение замер. Тени. Их не было!

Ни подо мной, ни под стулом, что стоял у стола. Ни у письменных приборов — кистей в нефритовых подставках, ни у лаковниц, ни у раскладных ширм у дальней стены. Предметы стояли, как будто их поставили не для использования, а для запечатления — и тень им была не положена.

Я встал. Слишком быстро — голова отреагировала легким звоном, но не закружилась. Значит, тело было цело. Только не здесь.

Свечи.

Их было девять. Семь — на настенном подсвечнике, и две — на низком треножнике у свитка на стене. Они горели не желтым, не белым. Зеленым. Не ядовитым, не болотным. Холодным, как серебро, растворенное в нефрите. Пламя не дергалось. Не колыхалось. Просто горело.

В памяти сразу всплыли детские страшилки, которые рассказывали на базарах сказители. И, похоже, это были не совсем сказки. Я находился в мире мертвых, но при этом оставался живым.

Мои легкие дышали. А я ощутил, как ногти впиваются в кожу от напряжения. Значит, я еще не полностью мертв. Но тогда почему я здесь?

Едва я задал себе этот вопрос, как увидел хозяина кабинета.

За массивным столом из черного дерева, покрытым глубокими царапинами — будто кто-то вырезал на нем приговоры прямо ножом — сидел судья пятого ранга Управления Защиты от Живых. По крайней мере, так было сказано на костяной табличке, стоящей на западной части стола.

Его фигура казалась вырезанной из лунного света — слишком резкие очертания, слишком бледная кожа, отливающая синевой. На нем был официальный халат — темно-синий, почти черный, с вышитыми серебряными цепями, оплетающими рукава, словно оковы. На груди — пять иероглифов, обозначающих его ранг, вытканных нитями, сплетенными из волос осужденных.

Больше всего меня пугали его руки, лежащие на столе. Длинные пальцы с синеватыми ногтями, похожие на костяные стилусы, которыми пишут смертные приговоры. Перед ним лежал свиток, исписанный кровавыми чернилами, и печать — нефритовая, в форме сжатого кулака. Когда он ставил ее на бумагу, в воздухе на мгновение появлялся запах тления.

Лицо — белое, как погребальный саван, с тонкими трещинами, расходящимися от уголков глаз. Глаза без зрачков — только мутная белизна, но в них отражалось гораздо больше, чем должно было быть видно.

Над столом висел фонарь с зеленоватым пламенем — внутри мерцал дух-писец, запертый в стекле, вечно записывающий чужие преступления.

От судьи исходила мощная аура смерти, как и от его печати. Она была явно очень тяжелая, сделанная из черного нефрита, с выгравированным девизом: «Смерть без срока».

— Я задал вопрос, сян вэй Лао, — произнес судья. В его голосе не было ничего, кроме бескрайнего холода.

Я выпрямился, поправил ворот халата и поклонился согласно этикету.

— Приношу свои извинения за неподобающее поведение и появление, почтенный судья. Фэн Лао, свободный сян вэй, прибыл… хотя и не планировал.

Ответом на мои слова был короткий жест, и тут же на стол судьи спланировал свиток, который он развернул.

— Действительно. Согласно записям, наша встреча должна была произойти через три ночи.

Он поднял на меня свой жуткий взгляд, и по спине пробежали мурашки. Это существо напротив меня могло прихлопнуть меня, как мошку.

В этот момент в голове зазвучали слова беззубого старика, который рассказывал байку о человеке, попавшем в мир мертвых и благодаря смекалке и хитрости сумевшем убраться оттуда не только живым, но и с прибытком.