Тут Оуэн переменил тему. Похоже, какие бы слова он ни произносил, думал он только об одном. И вот все передуманное теперь хлынуло наружу, словно Купер внезапно поймал на середине разговора радиоволну.

– Знаете, я заботился о маме так много лет, – рассказывал Оуэн, – что мы перестали быть просто матерью и сыном. Мы стали командой. Вы понимаете, что я имею в виду. Чем-то это очень напоминало брак. Я заботился о ней, а она заботилась обо мне, ну, или думала, что заботится. Она выползала из постели и старалась к моему приходу приготовить еду. Иногда я заставал ее сидевшей в кухне на полу, а вокруг валялись ножи и куча немытой картошки. И она извинялась за то, что не обед не готов.

Голос Оуэна надломился. Купер смотрел вдаль, поверх его головы, стараясь не задевать взглядом его лица, и терпеливо ждал, пока он придет в себя. Он чувствовал себя как вуайер, который внезапно увидел что-то намного более личное и интимное, чем ожидал.

– Ее сознание оставалось ясным, но тело давно уже отказывалось служить ей, – продолжал Оуэн. – По-моему, это весьма печальный исход, как вы считаете? Понимаете, она прекрасно осознавала, что с ней происходит. Это была одна долгая агония.

– И сколько вы прожили вот так – вдвоем?

– Тридцать лет.

– Тридцать лет? Оуэн, выходит, что вам…

– С тех пор, как мне исполнилось двадцать три.

– Да, пожалуй, вы правы насчет брака. В наше время немногие супружеские пары остаются вместе так долго.

Оуэн кивнул.

– Мы зависели друг от друга. Поймите, это другое. Люди остаются вместе, когда нужны друг другу. Большинство супругов, которые встречались мне, на самом деле были не нужны друг другу – не нужны после того, как с сексом покончено, а дети выросли. Шестнадцать лет – самое большее, и основания для брака исчезают. Нет настоящей связи, которая удерживает на всю жизнь. К примеру, такой связи, как с родителями. Настоящей кровной связи.

– Но, Оуэн, у вас же совсем не было личной жизни…

– Вы все еще ничего не понимаете. Мама и была моей жизнью. И еще работа. Мне всегда нравилось быть смотрителем, и я не стал бы заниматься ничем другим. Но у меня никогда не было настоящих друзей: знакомых – много, а друзей не было. И я никогда не собирался уехать куда-то еще, потому что я был нужен именно здесь, в Каргриве. Моя жизнь имела смысл. А потом она умерла.

– И в вашей жизни образовалась большая пустота, – подвел итог Купер, сознавая, насколько неуместно прозвучали его слова. Он догадывался, чем была эта потеря для Оуэна – не просто потеря частички жизни, но потеря всего ее смысла. Купер задумался об Уоррене Личе, который пришел к тому же, но своей собственной дорогой, и выбрал другой выход из сложившейся ситуации. Оуэн пошел иным путем – пожалуй, менее агрессивным, но не менее разрушительным.

Купер пробежался глазами по витиеватым письменам на сланцевой панели. Старинные буквы, все в завитушках и изящных изгибах, с трудом складывались в слова; совсем другое дело – приятный, ровный шрифт газетных заголовков. Под действием погоды и от прикосновения многих рук за столько веков плита приобрела потертый вид. Заповеди было так трудно читать, гораздо легче не обращать на них внимания. Взгляд Купера упал на слова девятой заповеди. Он тянул время, почти физически не желая доходить до конца предложения.

– «Не послушествуй на друга твоего свидетельства ложна», – наконец произнес он.

Смотритель недоуменно поглядел на него.

– Знаете, то, что у меня в компьютере нашли те фотографии, еще совсем не значит, что я что-то делал с детьми. Я хотел объяснить это людям, но они не желают слушать.