— Бел была шикарной женщиной.

— Она и сейчас такая.

— Значит, ты так ничего и не сделала, — сказала мама, улыбаясь.

— Мы выпили все шерри Фло, и еще я вычистила весь ее письменный стол — ну, почти. В остальном квартира такая же, какой она была в тот день, когда я пришла туда в первый раз.

— Ты оплачивала квартиру?

— Нет, мама. — Я спросила Чармиан, когда приходит сборщик квартплаты. Она сказала, что он приходит ежемесячно и после смерти Фло был уже дважды, но ни разу не спрашивал насчет квартиры на подвальном этаже. Чармиан пообещала спросить у него, когда он появится в следующий раз. — Должно быть, Фло платила за несколько месяцев вперед, — сказала я маме. — Мне до сих пор не попалась книжка квартплаты.

— Мне бы хотелось побывать там еще раз, — сказала она задумчиво. — Посмотреть, сильно ли там все изменилось.

— Приезжай на следующей неделе, мам. — Я не могла вечно держать эту квартиру только для себя. — Приезжай как-нибудь вечером, тогда я смогу тебе все показать. А лучше даже в выходные. За углом есть ресторан, отпускающий заказы на дом. Я возьму еще шерри, и мы устроим небольшое торжество. Бел будет рада снова тебя увидеть, и Чармиан тебе понравится.

Мама сжала мою руку.

— Приеду, как только поправлюсь. У меня сейчас голова как в тумане, все из-за этих таблеток. Ты не против, если я посплю?

— Приготовлю себе чашку чаю, если уснешь.

Мы поболтали о Деклане: он получил из колледжа бланк, заполнил и отослал обратно. Вспомнили о Труди: здорово, что она открывает свой лоток.

— Надеюсь, к воскресенью я поправлюсь и смогу поехать туда, — сказала мама сонным голосом.

Когда ее голова начала клониться, я высвободила руку. Некоторое время я продолжала сидеть на месте, оглядывая эту гнетущую комнату. Много лет назад мама выкрасила всю мебель в кремовый цвет, чтобы создать впечатление гарнитура, но не сняла перед этим лак, поэтому краска начала отставать. Может, ей понравится весь этот милый хлам в комнате Фло, я этого очень хотела — да вот только она собралась переезжать в Оксфорд. И как она набралась смелости даже подумать о том, чтобы изменить свою жизнь в пятьдесят пять? Я слезла с кровати, поправила подушки, укрыла ее до плеч. Наверху не было отопления, и воздух в комнате был прохладным. Скотти тоже уже уснул и тихонько похрапывал, издавая легкое ворчание при каждом движении мамы под стеганым одеялом.

Поставив чайник, я смотрела на огонь. Было как-то странно находиться в этом доме и не чувствовать опасности, делать, что тебе захочется. И все же я нервничала, опасаясь, что могу что-то разбить или поставить не на свое место. Я заварила чай покрепче и пошла с чашкой в гостиную. Огонь угасал, камин был полон золы. Я подбросила угля и смотрела, как он постепенно загорается. На стене справа от камина на кривом гвозде висела свитая из веревки сова. Раньше здесь висел любимый ремень отца, тот, который он надевал по воскресеньям: из черной кожи, в два дюйма шириной, с тяжелой медной пряжкой — страшно острым зубом. Я осторожно потрогала сову: такой безобидный предмет на этом месте.

Задняя дверь открылась, и вошел отец. Я все еще ощупывала сову.

— Раньше здесь висел твой ремень, — напомнила я.

Его лицо покрылось безобразным густым румянцем, но он не сказал ни слова. Как он себя сейчас чувствует, подумала я, когда его дети выросли и понимают, какой он на самом деле? Было ли ему стыдно? Неловко? Был ли он смущен? А может, ему наплевать…

Я взглянула на него и попыталась сопоставить этого симпатичного мужчину, с шаркающей походкой, вероятно пьяного, с ясноглазым ребенком на фотографии в квартире Фло, но было невозможно представить, что это один и тот же человек.