Фина терпела пару минут, затем высвободилась, снова осмотрела меня с головы до ног и пошла прочь.

София провожала ее взглядом, когда же Фину скрыл поворот, усмехнулась:

– Старуха любит тебя, Хайрам, очень, очень любит.

Я кивнул.

– Нет, правда, – продолжала София. – Со мной-то она вовсе, считай, не говорит, а вот как тебя в дом принесли, с того вечера всякую минуту ловила, чтоб, значит, выведать у меня, какое твое самочувствие. Прямо не спрашивала – все обиняками.

– Она и в комнату заглядывала, что ли?

– Да, и не раз. Потому я и сообразила: ты ей будто сын. Сказала ей про это, а она смутилась, бедная. Сама я не рада была, что затеяла разговор. Ей тебя такого видеть – нож острый. Тяжело это, Хайрам. Даже мне – а ведь я тебя вовсе не люблю. Ты мне даже не нравишься, ну вот ничуточки.

На этом слове София шлепнула меня по плечу. Мы оба захихикали: она – с хитрым блеском глаз, я – с ухающим сердцем.

– Ну и как ты, Хайрам?

– Лучше. Рад, что к своим вернулся.

– А то глядел бы на этих на своих с речного дна.

– Точно.

Мы одновременно замолчали. Через несколько мгновений ситуация стала неловкой, и я пригласил Софию к себе в каморку. Она согласилась. Я подвинул ей единственный табурет. Усевшись, она живо достала из кармана пряжу и спицы с чем-то пока (или вечно) аморфным. Сам я устроился на койке. Наши колени почти соприкасались.

– Я рада, что ты на поправку идешь, – начала София.

– Есть такое. Заметь, едва мне полегчало, они меня сразу из Мэйнардовой спальни вытурили.

– Это к лучшему. Не хотела бы я валяться на кровати, которая покойнику принадлежала.

– Верно, а я как-то не думал про это.

Инстинктивно я сунул руку в карман, хотел медяк нащупать. Только медяка не было. Потерялся, видно, еще в воде, талисман мой, билет в один конец с Улицы. Пусть большие надежды обернулись пшиком – все равно талисмана ужасно жаль.

– А кто меня нашел, София?

Не отвлекаясь от петель и накидов, она ответила:

– Слуга Коррины. Да ты знаешь его. Хокинсом звать.

– Вот как! Хокинс! А где, где он меня обнаружил?

– Ясно: на берегу. На нашей стороне. Лицом в грязи ты лежал. Как тебе вообще выплыть удалось из такой-то холоднющей воды? Не иначе в верхнем мире у тебя защитник имеется.

– Похоже на то.

Впрочем, думал я вовсе не об ангеле-хранителе или как там его. Я думал о Хокинсе. В день скачек я с ним дважды пересекся, и именно он меня нашел.

– Хокинс, значит, – повторил я.

– Ага. Он, и Коррина, и Эми, горничная ее, с тех пор каждый день приезжают и часами со старым хозяином сидят. Ты бы, Хайрам, спасибо сказал Хокинсу.

– Обязательно скажу.

София поднялась и шагнула к двери, оставив по своем уходе знакомую вязкую тоску.

* * *

Итак, София ушла, а я остался сидеть и размышлять. Я думал о нестыковках. По словам Софии, Хокинс нашел меня на берегу; мне же отчетливо помнились залежь и валун, этот своеобразный памятник первым успехам Арчибальда Уокера. Оттуда до реки не меньше двух миль; неужели я их прошагал – мокрый, чуть живой? Сомнительно. Быть может, залежь с памятником мне привиделись. Смерть обнимала меня, навевая напоследок образы людей, давших мне жизнь. Первой явилась мама, пляшущая на мосту, вторым – валун, этот символ прадеда, родоначальника.

Наконец я слез с койки. В планах у меня было сходить к валуну. Там, на месте, наверняка остался какой-нибудь знак; он и разрешит противоречие между двумя версиями – моей и Хокинсовой.