Пуш шумно полакал из миски, потом улегся у ее ног. Кухонные часы медленно отсчитывали время. Мягкий ночной бриз врывался сквозь открытое окно, и где-то вдали слышалась песня ночной птицы. Черный дрозд? Или соловей? Она прислушивалась к обычным летним звукам ночи: пению цикад, кваканью лягушек. Вилла погружалась в сон.

Би больше не могла ждать и вынула бумаги из конверта. Письмо было написан самим Жаном Леконте, или Джонни, как называла его Нэнни Бил.

Вздохнув, Би стала читать:

«Я пишу о событиях, которые лучше было бы забыть, и я возвращаюсь к ним только по просьбе Нэнни Бил. «Для потомков», — сказала она, имея в виду будущих Леконте, которые останутся после меня и предъявят права на наследство.

Себе я не ищу выгоды, но Нэнни Бил настаивает, что они имеют на это право. Но, так как мне уже двадцать семь и я не женат, возможность наследников представляется мне сомнительной. Но я думаю, Нэнни знает, о чем говорит. И на тот случай, если мои мифические потомки пожелают узнать правду, я должен сделать то, о чем она меня просит. Итак, начну сначала, с того, что для меня значит Нэнни Бил и вилла «Мимоза».

Би вздрогнула всем телом. Это уже было. Она знает эту историю, кто-то рассказывал ей, так живо, что она все ясно представляла себе. Нужно было только одно: чтобы слова Джонни Леконте отомкнули ее память.

«Когда ты — маленький ребенок, тебе иной раз вовсе не важно, как выглядят люди. Ты запоминаешь звук их голоса, или их походку, или запах. Нэнни Бил была первым человеком в моей жизни и первой женщиной, которую я любил. Она была мне матерью, другом, помощником и строгим телохранителем. А свежий, крахмальный запах ее белого фартука — мое первое воспоминание в жизни.

Она была маленькой, кругленькой с прямой спиной. Так я запомнил ее, собирающуюся на нашу ежедневную прогулку. Она надевала шляпу, темно-синюю зимой и из бледной соломки летом, и строго повторяла мне: «Запомни, Джони, леди всегда должна носить шляпу!» Затем она просто прикалывала ее к волосам булавкой с голубым стеклянным шариком на конце. Мне всегда казалось, что Нэнни сейчас закричит, уколовшись булавкой, но она была мастером своего дела, и этого никогда не происходило.

Летом она носила крепкие плетеные туфли на высоких каблуках. У нее была специальная паста, которой она забеливала их, и иногда она позволяла мне их чистить. Я помню, что когда туфли высыхали, они испускали облачко белой пыли при каждом шаге.

Я думаю, ей было пятьдесят с небольшим, но мне она казалась не имеющей возраста. Конечно, я сравнивал ее с горничными, и они казались мне ближе по возрасту, чем она. У нее было приветливое лицо, которое менялось, когда мы садились в наш серебряный «роллс-ройс». Она кивала всем, как герцогиня, когда мы проезжали по Круазет или Променад-дез-Англе. Я думаю, что она не узнавала никого, потому что была очень близорука и не видела в двух шагах от своего носа, но она отказывалась носить очки на улице. Какие загадочные существа, эти женщины. Даже Нэнни Бил имела свои маленькие слабости.

Но она была англичанкой до кончиков ногтей и никогда не отступала от своих правил. Я был одет, как принц, в шелк и кружева. Животные были запрещены, потому что они могли испачкать меня или занести блох. Поэтому плюшевый, старенький, весь в черно-белых пятнах Фидо был моей любимой собакой, и я все еще помню, как крепко я любил его и как сильно переживал его потерю.

Я помню виндзорскую качалку Нэнни, всегда стоявшую у камина зимой, когда дул сильный ветер. Нэнни грела в ней свои старые кости. Я помню ее маленькие очки в черепаховой оправе, всегда лежавшие на странице книги, которую она читала. Я помню запах тостов, которые мы готовили на углях, и чай с медом и имбирными пряниками. Для француза это было слишком английское воспитание, но я не знал других детей и не думал, что что-нибудь теряю.