На лице Виктора снова появилось выражение злобного триумфа.

 — А что это за ловушка? — спросил Том.

 — Заканчивай обедать и убирайся с глаз моих, — потребовал вдруг Виктор.

 — Я уже закончил, — сказал Том и встал из-за стола.

 — Ты проведешь в этом доме еще год, — сказал Виктор. — А потом отправишься на континент, и Глен Апшоу будет выкладывать по четвертаку всякий раз, когда тебе захочется пописать. — Виктор улыбнулся с таким видом, словно собирается кого-то укусить. — И поверь мне, для тебя так будет лучше. Я уже говорил тебе об этом. Пользуйся тем, что предлагают, пока это предлагают. Потому что ты ведь не существуешь.

 — Я существую! — закричал вдруг Том. Сегодня отец зашел слишком далеко.

 — Только не для меня. Меня всегда от тебя тошнило.

 Том чувствовал себя так, словно его поколотили дубинкой.

 Больше всего ему хотелось схватить со стола нож и вонзить его отцу в сердце.

 — А что ты хочешь? — закричал он. — Хочешь, чтобы я стал таким, как ты? Я не буду таким, как ты, даже за миллион долларов. Ты всю жизнь жил на деньги своего тестя, а теперь готов хрюкать от радости, как свинья в грязной луже, потому что получил более выгодное предложение.

 Виктор вскочил, опрокинув стул, и ему пришлось схватиться за край стола, чтобы удержать равновесие. Кровь бросилась ему в лицо, глаза и рот стали вдруг маленькими — сейчас он действительно напоминал свинью, краснолицую свинью, шатающуюся по загону. На секунду Тому показалось, что отец вот-вот бросится на него.

 — Закрой варежку! — пророкотал Виктор. — Ты слышишь меня?

 Тома трясло, руки его непроизвольно сжались в кулаки.

 — Ты ничего обо мне не знаешь, — произнес Виктор по-прежнему повышенным тоном, но уже без крика.

 — Я знаю достаточно, — Том тоже повысил голос.

 — Ты ничего не знаешь даже о себе!

 — Я знаю больше, чем ты думаешь, — прокричал в ответ Том.

 Наверху начала выть его мать, и Тому захотелось вдруг зарыдать, до того отвратительной была вся эта сцена. Его по-прежнему трясло.

 Виктор Пасмор вдруг переменился прямо на глазах — лицо его до-прежнему было красным, но он, казалось, немного протрезвел.

 — Что ты знаешь? — спросил он.

 — Неважно, — с отвращением произнес Том.

 Наверху Глория принялась скулить размеренно и со вкусом, как брошенный ребенок, бьющийся головкой о край своей колыбели.

 — Мало нам было всего остального — теперь еще и это, — сказал Виктор.

 — Поднимись и успокой ее, — сказал Том. — Или теперь, когда твой друг Ральф купил тебе сигару, с этим тоже покончено?

 — Я еще доберусь до тебя, умник, — схватив со стола салфетку, Виктор вытер лицо. Однако воспоминание о Ральфе Редвинге и его сигаре явно приободрило его.

 В кабинете зазвонил телефон.

 — Возьми трубку, — сказал отец, — и, если это меня, — скажи, что я перезвоню через пять минут.

 С этими словами Виктор вышел из столовой. Том прошел в кабинет и поднял трубку.

 — Что это так орет — телевизор? — раздался на другом конце голос дедушки. — Убавь громкость — мне надо сказать тебе кое-что.

 Том выключил телевизор.

 — Нам надо обсудить предстоящую поездку на Игл-лейк, — сказал Глен Апшоу.