— Что он сейчас делает? Смотрит телевизор? — спросила мать, имея в виду Виктора.

 Том кивнул.

 — И как это он всегда умудряется дать мне понять, что он выше меня, потому что я лежу здесь и слушаю музыку, а он смотрит внизу этот дурацкий телевизор и накачивается виски?

 — Тебе ведь сегодня лучше, — напомнил ей Том.

 — Если бы мне стало по-настоящему лучше, я бы, наверное, не знала, как себя вести. Глория села повыше и вытянула ноги под покрывалом. При этом несколько журналов слетели на пол. Глория натянула покрывало повыше и откинулась на подушку.

 Том вдруг подумал, что спальня Глории напоминает комнату молодой девушки — проигрыватель на туалетном столике, куча журналов, мужская пижама, полутьма, односпальная кровать. Не хватало только плакатов и вымпелов на стенах.

 — Ты хочешь, чтобы я ушел? — снова спросил он.

 — Можешь посидеть еще немного. — Глория закрыла глаза. — Ему было стыдно за свое поведение, да?

 — Думаю, да, — ответил Том.

 Он отошел от кровати и сел на кресло перед туалетным столиком, все еще держа в руках конверт с пластинкой.

 — Только что звонил дедушка.

 Глория открыла глаза и выпрямилась. Затем она протянула руку к бутылочке с пилюлями и вытрясла две таблетки себе на ладонь.

 — Правда? — переспросила Глория, разламывая таблетки пополам и проглатывая одну за другой две половинки.

 — Он хочет, чтобы я уехал на Игл-лейк послезавтра. Я могу полететь вместе со Спенсами на самолете Редвингов.

 — Спенсы летят на север на самолете Редвинга? — После небольшой паузы Глория спросила. — И ты полетишь вместе с ними?

 — Хочешь, чтобы я остался дома? — спросил Том. — Я ведь вовсе не обязан туда ехать.

 — Пожалуй, нет. Наверное, тебе лучше вырваться ненадолго из этого дома. На севере тебе будет веселее.

 — Ты ведь тоже ездила туда на лето, — сказал Том.

 — Я много куда ездила. Я вела совсем другую жизнь, но это продолжалось недолго.

 — А ты помнишь ваш дом на озере?

 — Это был очень большой дом. Деревянный. Там все дома деревянные. Я знала, кто где живет. Я даже знала, где живет Леймон фон Хайлиц. В тот день, когда мы ездили в Клуб основателей — помнишь, за ленчем? — твой дедушка не хотел, чтобы я говорила о нем. Но я всегда считала его потрясающим человеком.

 «Интересно, почему?» — подумал Том.

 — Он был очень знаменит, — продолжала Глория.

 — И еще я дружила там с одной леди по имени Джанин. Но это еще одна ужасная история. Одна ужасная история за другой — такова вся моя жизнь.

 — Ты знала Джанин Тилман?

 — Мне о многом запрещают говорить. Вот я и молчу.

 — А почему тебе запрещают говорить о Джанин Тилман? — спросил Том.

 — О, это не имеет больше никакого значения, — голос Глории звучал сейчас более осмысленно, чем в начале разговора. — Я могла делиться с ней своими секретами.

 — Сколько тебе было лет, когда умерла твоя мать? — спросил Том.

 — Четыре. Я долго не понимала, что с ней случилось — думала, что она просто уехала далеко-далеко, чтобы сделать мне больно. Хотела наказать меня.

 — А за что ей было тебя наказывать? Глория широко открыла глаза, ее опухшее лицо казалось сейчас почти детским.