— Как я тебя ненавижу, — шепчу, вспоминая, как вел себя Вольф, когда я попал ему под колеса. — Ненавижу тебя.

Тут он поднимает глаза.

Герхард Вольф стоит рядом со сверкающей машиной и смотрит в окно, и мне уже поздно прятаться.

Поэтому я заставляю себя смотреть на него.

Поймав мой взгляд, он ухмыляется, как раньше. Потом усмешка тает, будто ее вовсе не было. Вольф исчезает в чреве машины.

Двигатель рычит, и «мерседес» выруливает на Эшерштрассе. Доехав до конца, сворачивает налево. Я смотрю на опустевшую улицу и мечтаю никогда больше не видеть Вольфа.

Неприятности

Инспектор уголовного розыска Вольф уехал, и я потихоньку спускаюсь в кухню. Ба, по-прежнему в фартуке, сидит и смотрит в стол, прямо как мама, когда получила похоронку отца. Впервые в жизни Ба кажется мне старой. Никогда не видел ее такой усталой и поблекшей.

Дед стоит рядом, спрятав руки в карманах, и тоже смотрит в стол, будто ничего интереснее не видел.

Ба поднимает голову и фокусирует взгляд на мне, но движение выходит абсолютно разобранным. Вытерев глаза, она смотрит на меня, не узнавая. И все-таки слабая улыбка появляется у нее на губах.

— Милый, — говорит она, протягивая руки. — Иди ко мне.

Я-то ждал, что на меня будут кричать, и этот жест застает меня врасплох.

— Иди сюда, — повторяет она, и я падаю в ее объятия.

Ба изо всех сил прижимает меня к груди. Дед тоже улыбается, только во взгляде у него радости нет.

— Мы в беде?

— Нет, что ты, — отвечает мне Ба. — Все в порядке. Тебя никто не тронет.

— Мне не стоило убегать, — каюсь я. — Простите.

— Не надо просить прощения. — Дед снова разглядывает стол.

Теперь мне видно, что там лежит членский билет партии нацистов.

— Я не хотел… — У меня в голове все путается. — Не хотел…

— Все нормально, — успокаивает меня Ба.

— Что сказал инспектор?

Дед садится на стул.

— Сказал, чтобы мы уже на этой неделе записали тебя в школу. И в «Дойчес юнгфольк». Правда, удачно?

Пожимаю плечами.

— Ты не рад? — спрашивает Ба. — Ты же сам туда хотел. Там будут другие дети, ты с ними…

— А с вами что будет? Какие-то неприятности?

— Мелочи, — объясняет дед. — Придется ходить на собрания, и все.

— На собрания?

Взгляд цепляется за значок, который теперь блестит у деда на груди. Он представляет собой белоснежный круг, в нем — красная полоса с серебряной окантовкой и надписью «National-Sozialistische DAP». Партия нацистов. А в центре, черная как уголь, красуется свастика.

— На собрания партии в ратуше, — говорит дед. — Я давно там не был, так что… придется сходить и получить там бумагу с подписью. И раз в месяц являться с ней к инспектору Вольфу, чтобы подтвердить мое присутствие.

— А почему ты не ходил? Не хотел?

— Даже не говори так, — тихо, но резко требует Ба, словно чего-то боится. — Ни слова о том, что дед якобы не хочет ходить на собрания. Никогда. Никому. Ему нравятся собрания, так и знай.

На обед у нас вареная картошка с селедочным соусом и горстью квашеной капусты. Я все это не люблю, поэтому молча гоняю еду по тарелке.

— Ешь, — требует Ба, и я пихаю капусту в рот, стараясь проглотить не жуя.