— Еще до того, как мы уехали, мой папа говаривал, что это фюрер затеял войну.

— Да нет же, он ведет нас к победе.

— Ну, мама фюрера не обвиняет, но, может, она просто боится.

— Чего?

— Да всего. Иной раз мне кажется, что она боится даже меня.

— Тебя?

— Ага. Боится, что я донесу на нее. Были случаи, когда дети так поступали.

Чувствую укол вины. Гоню прочь мысли о том, что случилось со Стефаном, и о своем желании донести на бабулю с дедом. Разговор иссякает, и мы молчим до самого магазина герра Финкеля.

Перед магазином выстроилась очередь из женщин с пустыми корзинами. Вижу двух бабушкиных подруг, живущих рядом с нами на Эшерштрассе, фрау Амзель и фрау Фогель. Они коротают ожидание беседой. С каждым днем очереди становятся все длиннее.

— Глянем, вдруг есть шоколад? — предлагает Лиза, вставая в очередь. Она снова демонстрирует мне монетки. — Денег хватит.

В ее ручке монеты кажутся громадными. Солнце играет на орле, сжимающем в когтях свастику.

Разглядываю новую подружку. Глаза у Лизы сами цветом как шоколад. Лицо кругловатое, и прическа усиливает это впечатление. Нос у нее, померяй его врачи в школе, сочли бы слишком большим. Но все равно он милый. Хоть волосы у Лизы темные, но кожа бледная, отчего румянец на щеках становится легко заметен. Красивая девочка, хоть и не той красотой германской нации, о которой нам рассказывали в школе. Очень живая у нее красота.

— Ты всегда разглядываешь людей? — спрашивает Лиза.

— А?

— Чего уставился?

— Ой, прости. Знаешь, думал вот, мысли, что ты вот такая хочешь поделиться со мной.

— Ну, друзья ведь так и поступают?

Выходит, мы с Лизой теперь друзья. Никаких тебе клятв, церемоний, ритуалов, приятельских оплеух. Пара слов, и готово дело — мы друзья.

На лицо сама собой наползает улыбка.

— Что такое? — спрашивает Лиза.

Пожимаю плечами.

— Друзья. Забавно… — Протягиваю ей руку. Сам не знаю почему. Чем-то надо обозначить дружбу. Лиза разглядывает мою ладонь, тоже расплывается в улыбке и смотрит мне в глаза.

— Серьезно? Пожать руку? Смешной ты, Карл Фридман, — качает она головой.

Пара женщин выходит из магазина, очередь ползет вперед. Среди вышедших — фрау Остер, которая живет через дорогу от нас, в паре домов от Лизы. Она моложе мамы, тощая, с мышиными волосами и узким лицом.

Муж у нее тоже сражается в России, только служит в танковых войсках SS. Ба говорит, что по рассказам фрау Остер он целый генерал, не меньше.

— Все хуже и хуже, — жалуется она подружке, проходя мимо нас. — На всех не хватает. Не знаю, сколько это будет длиться.

Корзинка у нее накрыта сверху сложенной газетой «Штурмовик».

— Недолго, Моника, не бойся. Герр Гитлер скоро выиграет эту войну, и тогда…

Женщины отошли слишком далеко, и я перестаю разбирать их болтовню.

По радио передают, что в Англии с начала года введено нормирование продуктов. У нас такой беды нет, но она не за горами. Еды на прилавках не хватает, и кроме денег нужны еще карточки: белые на сахар, синие на мясо, зеленые на яйца, желтые на молокопродукты. Не думаю, что в магазине найдется шоколад, но говорить об этом Лизе не буду. Она аж светится от предвкушения, и заранее расстраивать подругу я не хочу. Просто смотрю на нее и радуюсь. Люди выходят из магазина, и очередь потихоньку движется.

Приходит наш черед, Лиза открывает дверь, бряцает колокольчик, и мы заходим внутрь.

Вдоль стен стоят деревянные полки. Одни пустые, на других красуются горшки, бутылки и жестянки.