— Он отправил папу на войну.

Вольф качает головой:

— Твой отец пошел на войну, потому что любил Германию и мечтал сделать ее сильной. Зря ты поверил листовкам врагов.

— Папа не хотел на войну.

— Это мама тебе сказала? Это она вложила такие мысли тебе в голову?

— Нет.

— Значит, твой брат и его дружки. Они говорят, что любят музыку и длинные волосы, но на самом деле они занимаются саботажем. Избивают гитлерюгенд, малюют лозунги на стенах. Что дальше? Взрывать заводы? Убивать полицейских? А ты поверил в их ложь, — говорит Вольф, усаживаясь за стол. — Интересно, есть ли способ убедить тебя стать хорошим немцем. Может, вам обоим пойдет на пользу провести какое-то время вдали от дома? У нас есть тренировочные лагеря, предназначенные как раз для таких детишек.

— Нет! — вырывается у Лизы.

— Нет? — поворачивается к ней Вольф. — Не хочешь в лагерь?

Она трясет головой.

— Значит, не хочешь в лагерь, куда отправился твой отец? — Вольф скрипит кожаным ремнем. — Представляешь, когда я его забирал, он умолял меня отпустить его. Но коммунистам не место на наших улицах. Они недалеко ушли от евреев, обтяпывающих свои грязные делишки у нас на пороге. Но ты не беспокойся, — улыбается палач. — Мы о нем еще долго не услышим. Скорее всего, вообще никогда.

Последние слова ранят не хуже пули. Они отнимают у Лизы последнюю надежду увидеть папу Из нее будто выпустили воздух. Колени подгибаются, и Лиза падает на пол подрубленным деревом.

Я бросаюсь вперед и успеваю поймать ее. Так бы она рухнула прямо лицом об пол. Но мне не хватает сил, чтобы удержать ее, я только смягчаю удар, сам при этом падая на колени.

Вскоре Лиза открывает глаза. Кажется, она не понимает, где очутилась. Наконец память возвращается, и моя подруга, свернувшись на полу клубочком, начинает всхлипывать.

— Ненавижу тебя, — говорю, глядя с пола на Вольфа. — Ненавижу.

Вольф встает, не выпуская из рук ремня.

— Вы проведете эту ночь в камерах, а я тем временем решу, что с вами делать. У вас там будет повод подумать над своим поведением и решить, готовы ли вы стать хорошими немцами.

Кошмар

Поднять Лизу на ноги получилось не сразу. Ни встать, ни идти без моей помощи она не может. Вольф выводит нас из кабинета. В темном коридоре, как древний призрак, витает запах дезинфекции. Инспектор шагает позади, направляя нас.

Проходим мимо кабинета, совсем как у Вольфа, только в середине стоит стул. Дальше комната, забитая шкафами с документами. В конце коридора нас встречает лестница, ведущая во тьму, на второй этаж. Так и аду, что нам прикажут идти туда. Но Вольф командует открыть дверь в стене под лестницей. Передо мной распахивается черный провал.

— Спускайся, — требует Вольф.

Поддерживая Лизу, шагаю вперед. Мы спускаемся в подвал. Не такой подвал, как у бабушки с дедом, а просторное помещение с лестницей, по которой можно идти вдвоем.

Вольф включает свет. Да, в этом подвале не хранят старую мебель и велики. Здесь не стоит печка, зимой ревущая пламенем. Тут обитают иные кошмары.

Помещение раза в два-три побольше, чем наш подвал. Никакого мусора, зато к холодным стенам приделано шесть клеток, три с одной стороны, три с другой. Словно маленький зоопарк. Между ними столько места, что взрослый мужчина, раскинув руки, может пройти из конца в конец и ни разу не коснуться железных прутьев. Пол каменный, некрашеный, зато весь в небрежно оттертых пятнах. Сразу ясно, это следы прежних узников, кровь людей, которых давно нет.