– Поедим позже. – Джил улыбнулась. – Алекс, все отправляют старый хлам на чердаки. У меня даже не хватает воображения представить, что можно найти у вас на чердаке. Мы не можем уехать, не исследовав его.

– Иди за мной, – вздохнул Алекс. По дороге на самый верх он рассказал, что детьми они часто забирались в Стэнс море на чердак. – И когда нас там заставали, то всегда ругали.

Когда они наконец оказались на чердаке, Джил подумала: и месяца не хватит, чтобы осмотреть все хранившиеся здесь сундуки, ящики и коробки, но, вздохнув, направилась к дорожным сундукам, окованным латунью и поставленным один на другой.

Алекс помог стащить самый верхний, затем следующий; порывшись в них и не найдя ничего, кроме старой женской одежды годов сороковых или пятидесятых, они перешли к стоявшим дальше коробкам. За этими коробками, завернутый в полотно и прислоненный к стене, стоял какой то большой плоский предмет. Заинтересовавшись, Джил вытащила его и сняла ткань. И по спине у нее пробежал холодок.

Перед ней была картина – портрет в натуральную величину. Невозможно было ошибиться в том, кто был изображен на этой картине. Солнечным днем в саду среди тюльпанов сидела Кейт. Она была потрясающе красива.

– Алекс! Посмотри, что я нашла!

– Вижу, – только и сказал он, подойдя сзади.

Глядя на Кейт, Джил внезапно поняла, какое чувственное у нее лицо. Глаза потемнели, манят к себе, рот приоткрыт, словно она только что сделала вдох или вот вот заговорит. Кейт была полностью одета, но впечатление картина производила далеко не невинное.

И Джил вдруг вспомнила себя на фотографии, сделанной Хэлом. На том снимке у нее было точно такое же выражение лица.

– Я видел этот портрет раньше, – тихо проговорил Алекс.

Джил вздрогнула.

– Что?

– В детстве мы частенько забирались сюда. В тот день, когда мы нашли этот портрет, мы были здесь все четверо: я, Томас, Лорен и Хэл.

У Джил заныло сердце.

– Хэл видел ее.

Алекс кивнул.

– И что потом?

– Ничего. Пришла экономка, отругала нас. Конец истории.

– А Хэл тогда в первый раз увидел Кейт?

– Не знаю.

Алекс лгал. Джил облизнула пересохшие губы.

– И как Хэл отреагировал на картину?

– Не помню. Я умираю от голода.

«Он переменил тему, значит, что то знает и не говорит», – подумала Джил.

– Одержимость Хэла началась в тот день, да?

– Понятия не имею. Ты закончила допрос?

– Это не допрос. Я просто удивлена, что ты ни разу не упомянул об этом портрете.

– Я забыл о нем.

– Понятно, – отозвалась Джил. Может, Алекс и правда забыл о нем. – Дай я еще загляну в коробки, и пойдем.

– Тебе не надоело?

– Нет.

Она направилась к картонным коробкам, размышляя, кто спрятал картину. Потом он поняла, почему ее спрятали. Кейт умерла, и все, связанное с этим делом, должно было исчезнуть. Разумеется, кто то из членов семьи спрятал портрет, иначе он висел бы где нибудь, например, в Аксбридж холле, и все спрашивали бы о Кейт, не давая похоронить эту тайну.

В желудке у Джил заурчало. Не обратив на это внимания, она с мрачной миной открыла уже шестую коробку. В ней хранилась стеклянная посуда. Она уже собиралась закрыть ее и сказать Алексу, что готова идти, когда посмотрела на бокалы для вина, отделенные друг от друга картонными перегородками. Неизвестно зачем, но не в силах отделаться от мысли, что кто то желает непременно скрыть правду о Кейт, Джил вынула четыре бокала, затем еще четыре. Ниже лежали восемь бокалов для коньяка. Она вынула и их. Дно коробки было выстлано кусками газет.