Стучали по ту сторону обвала.

С энергией, удесятеренной надеждой, Лукас принялся ожесточенно отгребать землю и щебень. Когда показалась бетонная плита, он был весь в поту.

Изумившись встрече со столь необычным материалом, который был создан гораздо позже образования шахты, он удвоил усилия.

Стук прекратился, когда ему удалось проделать брешь.

Он вытянул руку с фонарем, чтобы осветить ее, когда из отверстия высунулась худая трясущаяся рука и схватилась за его руку.

Пальцы были узловатые. Вены переплетались на пергаментной коже, испещренной пигментными пятнами.

Луч фонаря высветил профиль мужчины с длинными седыми волосами и седой бородой.

Легкая мутная пленка заволокла когда-то ореховые глаза. Легкая улыбка раздвигала усохшие губы.

Перед Лукасом был его собственный портрет — таким он станет лет через тридцать!

Жак Рейно. Его отец. Безумный ученый. Монстр.

Газовые рожки Бенсена пережили пожар 1967 года.

Лаборатория, созданная в 40-х годах Жозефом Рейно, сохранилась частично. Обугленные стены свидетельствовали о силе огня, плитка местами потрескалась. Ряды бывших стеклянных инкубаторов, три четверти из которых превратились в скелетоподобную арматуру, напоминали о том, что в этом месте проводились исследования на эмбрионах.

Совсем без сил, Жак опустился на чудом уцелевшую скамью.

Лукас встал перед ним. Горькие чувства переполняли его.

Старик вздохнул, когда он спросил об Акселе и Пьере.

Позабытые в Киллморе.

— Почему моя мать бросила их? Ведь они были ее детьми!..

Голос старика был так слаб, что Лукасу пришлось нагнуться, чтобы разобрать слова, слетавшие с потрескавшихся губ.

— Пьер и Аксель были ничьими детьми… — Он согнулся от приступа кашля, затем продолжил: — Мой отец, Жозеф, был блестящим генетиком, готовым на все, чтобы утолить свою жажду к открытиям. Этот гений совсем не интересовался происхождением денег, свалившихся на него для субсидирования его работ. Ему безразлично было, от Гиммлера они или от кого-то другого. В 1941 году он создал эту лабораторию на острове, принадлежавшем семейству Хостье… — Он остановился, чтобы пере вести дух. — В 1960 году они с моей матерью погибли в автокатастрофе, сделав меня владельцем состояния в сто миллионов франков в золотых слитках. Сестра моя, какая-то елейная с молодости, унаследовала остров Химер и бывшее аббатство, ставшее монастырем Святой Магдалины. В тот же год я женился на твоей матери, беременной нашим первым ребенком, девочкой, которую назвали Эмили. Красавица… Счастье моей жизни… Через шесть месяцев она умерла: у нее отказала почка и ее нельзя было заменить.

Новый приступ кашля потряс костлявое тело.

— В тот день, предавая ее земле, я поклялся не допускать больше повторения подобных драм, потому-то я пошел по стопам отца. У меня была навязчивая идея: преуспеть в клонировании эмбрионов и создать банк органов, обладающих идеальной генетической совместимостью.

Клоны…

— Франсуаза опять была беременна, когда мои разработки наконец завершились. В начале 1961 года родился ты. Сын… Мы с твоей матерью с ума сходили от счастья.

Лукас не удержался от саркастического замечания:

— От счастья вы поспешили изменить ей с Луизой Салливан!

Жак неопределенно пожал плечами:

— Это произошло непреднамеренно. Я и вообразить себе не мог, что безумно влюблюсь в эту женщину, которую знал мальчишкой и которая была старше меня на двенадцать лет. Только она одна знала суть моих работ. И всегда меня поддерживала на этом пути. — Он замолчал, словно воспоминание о Луизе погрузило его в ностальгическую задумчивость, где не было места Лукасу. — С 1961 по 1967 год, — наконец продолжил он, — я регулярно приезжал сюда вместе с моим помощником Фрэнсисом Марешалем.