На вопрос, отрицающий его присутствие, Лукас был не способен ответить. Он обнял ее, прижал к груди, впав в отчаяние от того, что потерял любовь своей матери и стал для нее чужим.

Элен высвободилась с удивившей его силой, она обхватила руками голову Лукаса и внимательно ощупывала ее взглядом. Лицо ее вдруг прояснилось, словно она вновь нашла его.

— Мальчик мой, ты здесь, милый! — громко прошептала она. — Он не сделал тебе ничего плохого?

— Мама, о ком ты говоришь?

— Не обращай внимания… он где-то здесь… это чудовище… я не хочу, чтобы он причинил тебе зло… я так тебя люблю…

Она прижалась к нему, не осознавая, что заставляет его страдать своим поведением и бессвязными словами.

Обескураженный, он взглянул на отца, который с состраданием смотрел на них.

— Вы можете уехать, — уступил он.

Но тут Элен встала, поочередно глядя на обоих мужчин.

— Нет, я не уеду, пока мой сын будет здесь!

Ее удивительно ясный и решительный голос поразил их, как и проблеск ее здравомыслия.

— Лукас, поклянись не отправлять меня против моей воли.

Мужчины недоуменно переглянулись. Элен притянула к себе лицо сына.

— Поклянись, милый…

— Клянусь…

Она нежно улыбнулась ему и по-матерински поправила прядку, упавшую на лоб сына.

— Спасибо.

Отвернувшись, она направилась к окну, по дороге слегка задев Марка.

— Пардон, месье, — рассеянно извинилась она.

С порога на них смотрела Мари.

Встретив ее взгляд, Лукас уцепился за него, как тонущий за спасательный круг, и быстро вышел. В коридоре он обнял жену и прижал к себе.

— Как же ты нужна мне, — с напряжением в голосе прошептал он.

Мальчонке, сидевшему перед Ангусом, явно стоило большого труда оставаться на месте — его руки, ноги, голова, туловище находились в постоянном движении. Кевину не было еще и четырнадцати. Глаза его рыскали из-под шапки русых, давно не знавших расчески волос. Он жадно посмотрел на сигарету, которую прикуривал жандарм.

Подозреваемый в воровстве в вечер свадьбы, он уже час отрицал свою виновность, и Ангус, уставший от ощущения, что перед ним не человеческое существо, а дикий хищный зверек, посчитал нужным покончить с допросом, тем более что алиби мальчишки оказалось гораздо интереснее, чем вынужденное признание.

— Броди, передаю его вам! — крикнул Ангус.

Жандарм только что увидел входящих Мари и Лукаса и не отказал себе в удовольствии доложить им, о чем рассказал молодой Кевин…

Замыслив воровство, подросток воспользовался суматохой, вызванной свадебным торжеством у Салливанов, что давало возможность стибрить что-нибудь в замке. Его едва не застукали, и он вынужден был спрятаться в одной из служебных комнат, куда, к большому невезению, почти сразу вошла ее хозяйка — Дора.

Злоумышленнику пришлось ждать почти два часа, затаившись, словно крыса, пока экономка готовила себе настойку, потом разделась, легла, долго ворочалась в постели и наконец уснула. Лишь утром, часа в три, он смог улизнуть.

Напрашивался вывод: Дора не убивала Алису, и теперь она должна была сказать им, почему себя оговорила.

Она лежала на койке спиной к вошедшим и даже не отозвалась на осторожный оклик Ангуса.

Войдя в камеру, он чуть было не споткнулся о поднос с почти нетронутой едой, стоявший на полу. Он потряс спящую за плечо, и та сразу свалилась на пол. Все трое изумленно вскрикнули: на искаженном, синюшном, как от удушья, лице таращились два безжизненных глаза.