Она прямо-таки предчувствовала, что есть нечто, упорно от нее ускользающее.

Когда они подъехали к замку, то сразу увидели Элен, одиноко стоящую перед розарием. Она что-то кидала в цветущие кусты. Любопытно, что Лукас продолжал вести машину, не обращая внимания на мать.

— Ты не остановишься? Ты ее не видел?

Он резко затормозил и бросил взгляд в сторону матери. Лицо его было бесстрастным, он, судя по всему, не собирался выйти из машины и подойти к ней. Мари вздохнула — ей понятно было его неприязненное отношение к Элен, которая скрыла от него его прошлое.

— У нее наверняка были причины молчать о том, что было. Не зная, нельзя судить. А теперь она безнадежно больна, ты не можешь относиться к ней как к чужой…

Не сказав ни слова, Лукас отвернулся. Больше опечаленная, чем раздосадованная, Мари вышла из машины и направилась к свекрови.

Приблизившись, она смешалась, увидев, как Элен размеренными движениями продолжала бросать на кусты хлебные крошки.

Заинтригованная Мари какое-то время наблюдала за ее действиями, затем осторожно взяла ее за руку.

— Элен! Ваш сын здесь, пойдемте…

— Мой сын?

Лицо ее просветлело, но счастливая улыбка исчезла, когда она заметила Лукаса, наконец решившегося выйти из машины. Он позволил ей обнять себя и нежно погладить свое лицо, однако сохранил безразличие, несмотря на адресованные ему ласковые слова:

— Мой мальчик, мой милый мальчик, мой мальчик…

Он почти раздраженно повел головой и поспешил усадить мать на заднее сиденье. Мари удержалась от упреков, вспомнив, как сердилась на свою мать за то, что та лгала ей по поводу ее рождения.

В зеркало заднего вида она с любопытством посмотрела на розарий, подумав при этом о новой странности в поведении Элен.

Волоча плохо гнущуюся ногу, явно уставший, Эдвард прошел через холл к своей комнате и приостановился, услышав голос ПМ — тот по телефону в вестибюле справлялся о времени отплытия паромов. Эдвард направился к нему.

— Ну как? Похоже, вы не нашли того, кого искали?

ПМ натянуто улыбнулся, безуспешно пытаясь скрыть свое паническое состояние. Дрожащей рукой он положил трубку и попытался побыстрее уйти, бормоча сбивчивые извинения: у него, мол, совсем нет времени на разговоры. Но Эдвард взял его за руку и попросил уделить ему несколько минут.

— Одна из силосных башен винокурни оказалась открытой, и необходимо срочно проверить все механизмы, а для этого нужны рабочие руки, поэтому я мобилизовал всех смельчаков. Уверен, вы не откажетесь мне помочь.

ПМ побледнел.

— Только механизмы? А башни опорожнять вы не будете?

— Почему же? Непременно, — заверил Эдвард. — В первую очередь… Что-то не так? Вам нехорошо?

ПМ, казалось, был на грани обморока.

— Нет… словом… мне нужно… Могу я с вами проговорить? Здесь, сейчас, конфиденциально?

Приведя ПМ в свою комнату, Эдвард предложил ему сесть и с любопытством смотрел на него. Не зная, с чего начать, чтобы признаться в неумышленном убийстве, француз совсем запутался во фразах.

Учтиво дожидаясь, когда он выпутается, Эдвард выбирал во что переодеться. Он извинился, вышел в ванную комнату, но оставил дверь приоткрытой, добавив, что так удобнее для ПМ, которому, может быть, легче будет собраться с духом для, очевидно, щекотливого признания.

Оставшись один, Пьер-Мари начал кружить по комнате, проворачивая в голове самые разные фразы, потом вдруг решился:

— Умоляю, обещайте мне сохранить в тайне то, что я вам доверю.