— Я хочу знать! Говори, да говори же, ради Бога! Кто ты? Кто я? Ты лгала мне всю жизнь, с меня хватит!

Элен испуганно съежилась, видно было, что она ничего не соображает, не понимает, что происходит. Мари бросилась к Лукасу, вцепилась в него, приказывая отпустить мать.

— Ты ополоумел или как? Думаешь силой вернуть ей память?

Он повернул к ней перекошенное гневом лицо и грубо оттолкнул:

— Не лезь! Это тебя не касается, не твое это дело!

От такой грубости Мари побледнела, а разгневанный Лукас быстрым шагом вышел из комнаты, на ходу толкнув спешащего к жене Марка.

— Что происходит? Мари, ответьте! — умоляюще вскричал тот, заметив бледность невестки и отупелое состояние жены.

Бесцветным голосом Мари посоветовала Марку увезти Элен подальше отсюда, вернуться домой, чтобы дать время Лукасу успокоиться.

И вдруг они услышали ясный и властный голос Элен:

— Я не поеду. Мой сын обещал мне, что никто не разлучит меня с ним.

Мари вопросительно посмотрела на Марка.

— Лукас обещал ей, это правда.

Вернувшись в свою комнату, Мари почувствовала, что от возмущения, вызванного поведением Лукаса, ей стало как-то нехорошо, появилось разочарование, которое трещиной пролегло между ними. Ей и в голову не приходило, что он до такой степени может потерять хладнокровие. И такая неспособность владеть собой, впервые обнаружившаяся в нем, породила в ней чувство неуверенности, но она предпочла не растравлять себя.

Лукас находился в ванной. Слышался шум воды, сильной струей бьющей из до конца отвернутого крана. Заглянув туда, она увидела, как Лукас, наклонившись и подставив голову под струю, ожесточенно тер руками лицо. Он выпрямился, вода стекала с его волос, а на лице читалось страдание — таким она его еще не видела. Она подумала, что лучшего способа спрятать слезы он не мог придумать, и это ее растрогало. Ложь Элен и Марка, несомненно, глубоко ранила Лукаса и подорвала его веру. Она подошла к нему, отметив, что он избегает смотреться в зеркало, чтобы не видеть свои глаза.

— Я в отчаянии… В отчаянии… — закрыв лицо руками, пробормотал он.

Такое признание в слабости высвободило в сердце Мари волну нежности, которая смела все ее мрачные мысли. Как могла она сомневаться в нем, когда он так в ней нуждался?

Она обвила руками шею мужа, поискала его губы, потом начала расстегивать пуговицы на его рубашке. Ей необходимо было пригреть его, вновь ощутить его кожу. Она почувствовала, как задрожало тело Лукаса, но он не принял ее ласк, лицо его оставалось печальным.

— Я никак не могу простить себе то, что случилось на озере. Я чуть было не потерял тебя. В этом моя вина. Я уже подумал, что ты мертва… Эдвард прав… Мне никогда не надо оставлять тебя одну… никогда…

Мари мягко перебила его, повторив, что виновата во всем она одна — ведь это она нарушила главное правило аквалангистов.

— Но как видишь, мой час еще не пришел, — с легкой улыбкой пошутила Мари. — Да и в гроте тоже не настал наш час, помнишь?

— О чем ты говоришь? — раздраженно бросил Лукас.

Она подумала, что он шутит.

— О гроте морских разбойников! Когда прилив замуровал нас там… Я никогда не забуду, что ты сказал мне в самый роковой момент…

Тогда они уже прощались с жизнью. И все же это было одним из самых прекрасных воспоминаний, потому что под видом признания в любви он в тот момент вполголоса произнес фразу, ставшую их талисманом: «Почему все кажется возможным, когда все становится невозможным…»

Но глаза Лукаса остались безучастными. Он даже раздраженно дернул головой, чем привел жену в растерянность.