Мне и неловко как-то. Ребят ждут семьи, дети, матери, а они гибнут. Бог знает, для чего меня судьба бережет? В шутку, может? Или, наоборот, мучает?

Утром была сильная бомбежка. «Мессершмитты» ревели прямо над окопами, так низко, что летчика разглядеть можно было. Налетели целым роем, бомбы сыплют.

Я к пулемету рванул, а подносчик снарядов у меня молоденький, мальчишка совсем. Только-только восемнадцать исполнилось. На фронт неделю назад попал и сразу в такую мясорубку.

Я ленту в «мессер» выпустил, не попал, кричу ему, чтобы ящик со снарядами подтащил поближе, а парнишка в стенку окопа вжался, побледнел так, что белее снега стал, и замер. Испугался, понятное дело.

Мне тоже поначалу казалось, что каждый снаряд, каждая пуля в меня летят. Потом пообстрелялся, попривык, прошло это ощущение.

Я парнишку толкнул, чтобы он в себя немножко пришел, чтобы очнулся, а он вдруг на бруствер выскочил и побежал. По открытому полю. Бежит и кричит: «А-а-а-а!»

Я такое уже видал. Во время боя человек сам не свой становится, не всегда даже соображает, что делает и зачем. А тут еще и страх.

Гляжу я, а «мессер» разворачивается в вираже и над полем на бреющем полете. Поле огнем поливает, парнишку моего подбить хочет. Что-то вроде охоты устроил. Поразвлекаться захотелось.

Ох, и зло меня тогда разобрало! Ору что-то и стреляю, стреляю. Фриц зазевался в азарте, очень низко пошел, достал я его. В бак попал всей очередью. Задымился он и носом в землю.

Обернулся я, а парнишка уже сзади меня стоит, слезы по лицу размазывает. Я и не приметил, как он обратно примчался.

— Почему ты побежал? — спрашиваю.

— Испугался, — глаза от стыда прячет.

Я улыбнулся, по плечу его хлопнул.

— Я тоже испугался, — говорю.

— Ты?!

— Конечно. Испуг-то разный бывает. Ты за себя испугался, а я за тебя. Жалко стало, что подстрелят тебя. Понимаешь разницу-то?

Он только голову еще ниже наклонил. Сообразил, значит. На войне все друг за друга. Тут каждому за себя нельзя. Если каждый за себя, так и силы никакой не будет.

Отбомбили, отстреляли «мессеры», назад улетели, новыми снарядами запасаться. Ребята гомонят, раненым помогают, наскоро перекусывают.

А парнишка мой молчит. Забился в угол и думает. Ему бы еще с мамкой да с папкой жить-поживать, а по нему с «мессеров» стреляют!

Я ему котелок с кашей принес.

— Хлебай, — говорю.

А он вдруг быстро так заговорил, половину слов глотает, торопится:

— Ты прости меня! Прости, пожалуйста! Я не трус, я им еще покажу!

Ну, думаю, сейчас снова расплачется.

— Покажешь еще, покажешь! Ешь давай. Солдат сытым должен быть. Сытому воевать легче.

Попробовали его ребята подцепить, посмеяться, да я не дал. Сами-то они давно ли такими храбрецами стали? Первый бой свой позабыли? Мало кто в первом бою ничего не боится.

В общем, с час времени после налета прошло, а фашисты назад возвращаются. Загрузились, значит. Решили нас с воздуха донять, коль с земли не получается.

Все по своим позициям разошлись, а парнишка только гул заслышал, зубы сжал и к пулемету:

— Можно я?

Я плечами пожал, говорю:

— Наводить-то умеешь?

А он не отвечает, весь собрался, как пружина. И так все по-умному сделал, будто каждый день по «мессерам» строчит. Лишней очереди не выпустил. Подождал, пока самолет снизится, пока поближе подлетит, и прицельно — в бак да по кабине пилота.

Вон оно, как испуг-то иногда действует. Или то уже не испуг был, а злость и отвага?

Глава VIII

Друзья

Гармонист вдруг перестал играть, аккуратно завершив мелодию, и сказал, не повернув головы:

— Я тебя не знаю.