Я села в салон, соображая, как пристегнуться оранжевыми лямками, торчащими из подлокотников.

– Спортивные ремни гоночных болидов, – объяснил Максим. – Они тут для всех. И на заднем диване.

– Ты гонщик?

– Иногда.

– Это вроде бы запрещено.

– В моей жизни все запрещено, Кирыч, – пристегнул он серебряную бляшку где-то между моих бедер. – Для экстренного открытия жми в центр.

Он взял мою руку и положил палец на выпуклую кнопку в центре бляшки.

– Чувствуешь? Вот здесь, – водил он моими пальцами. – Прямо посередине. Чуть сверху.

От него пахло парфюмом, ананасом и ментоловым гелем для бритья. У меня на лбу проступила испарина, ведь я думала о чем-то совсем другом, а не об экстренной кнопке катапультирования.

– Ага, ясно… да, все понятно.

– Тогда погнали, – убрал он руки с ремня, натянул красные перчатки и обхватил руль, внимательно его рассмотрев и сбрызнув чем-то спиртовым.

Так перчатки для этого? У него верминофобия? Боится бактерий и микробов?

Макс завел двигатель. Я сразу почувствовала, что под капотом изрядно покопались. По одному только звуку было ясно, что машина форсированная.

– Вы с Костей давно знакомы? – начала я вроде как издалека, решив побольше узнать про Серого.

– Меньше года. Бизнес был общий. А потом все как-то… улетучилось. Теперь я спонсор, а он инженер, который строчит программное обеспечение для парников Алки и умных квартир.

– А что улетучилось?

– И бизнес. И Костян. Он изменился после аварии.

– Аварии? Что произошло?

– Большой сильный бум! – почему-то рассмеялся Макс. – Мой отец помог. Отмазал его от тюрьмы. Костян на айтишника учился. Отец дал ему первые заказы. Многомилионные, на минуточку.

– Он придумал систему управления оранжереей Аллы?

– Ну да. На этой ноте они и спелись, когда Алла решила все компьютеризировать. Когда полив, когда удобрения, когда ультрафиолет.

Макс выехал на встречку через две сплошные и обогнал на скорости сто шестьдесят вереницу из десятка машин. Я вцепилась пальцами в оранжевые ремни.

– А давно они помолвлены?

– Три месяца. Родители довольны. Особенно отец.

– Понимаю, это не мое дело, но что за диагноз был у Аллы?

– Нет у нее ничего, – отмахнулся Макс, проигнорировав красный сигнал светофора, – по крайней мере, известного человечеству. Она просто… такая, какая есть. Я ненавижу в ней это, но… она моя сестра.

– Что «это»? Что можно в ней ненавидеть?

– Ее мозги, Кирыч. Ее долбаный сверхумный ум, который я ненавижу.

Сделав полицейский разворот, Макс припарковался передними колесами на газоне возле центрального входа в ресторан-клуб с вывеской «Акация».

– Ты нарушил семнадцать дорожных правил, а сейчас заехал на траву, – резюмировала я строгим тоном дорожного инструктора.

– На что? – не понял он.

– На пешеходку и газон. Люди пройти не смогут! Так нельзя.

– Мест на паркинге нет. Куда деть тачку?

– Вон туда.

– К помойке? Не, Кирыч, у помойки не встану! – вышел он из салона.

Отстегнув ремень (кнопочками в центре и немного выше), я пошла следом.

Сотрудники клуба, похоже, очень хорошо знали Макса. С ним здоровались за руку, а девушка хостес отвела нас к центральному бильярдному столу – американскому пулу, оставив меню.

Сразу же подошел официант:

– Добрый день, Максим Сергеевич! Как обычно?

– Только без пищи. Кормимся сегодня со старшими в «Акации».

– Понял! А для вас? – обратился официант ко мне.