Алла протянула нитку мне:

– Возьми. Для медальона пригодится. Будешь носить, и ночью сказочные сны приснятся.

– Сны?

Алла опустила нить в центр моей ладони:

– Утром проснешься свежей, отдохнувшей и бодрой. Попробуй.

– Мне никогда не снились сны. Ни разу. Понятия не имею, что это такое. Как кино в голове, наверное?

Алла задумалась:

– Иногда кино, а иногда ответы.

– Ответы бы мне не помешали. Как Менделееву приснилась его таблица химических элементов! – блеснула я знаниями школьной программы, чтобы на фоне Аллы не просидеть весь вечер полной дурой.

– Правильно! Как инсулин, приснившийся Фредерику Бантингу. Как сон о Солнечной системе, в котором Нильс Бор в тысяча девятьсот двадцать втором году увидел проекцию модели атома. А математик Шринивас Рамануджан из Индии увидел все открытые им гипотезы во сне, а ведь он никогда не учил математику. Формулу бензола, иглу для швейных машинок, масло Лоренцо.

– Масло? – побила она моего Менделеева шестью козырями.

– Старая история из жизни. И фильм такой есть. Отец пробует вылечить сына и видит во сне ответ, как предотвратить развитие адренолейкодистрофии у детей. Диагноз, с которым раньше жили десять лет.

– И он увидел все это во сне? Обалдеть, – рассматривала я крапивную нить. – А тебе что снится?

– Детство, – мечтательно ответила Алла, – когда я еще не была такой… умной.

«Тщеславия на девяносто процентов!» – подумала я.

– И несчастной, – добавила Алла, делая вид, что рассматривает узоры, оставленные на стенках чашки изгибами кофе.

Тут же перекрестив чашку, она отставила ее в сторону.

«Кто же ты, Алла?» – мне было одновременно и жалко ее, и до жути любопытно, хотелось узнать о ней больше.

– Я не помню себя до десяти лет. Как стерли, – мельком заглянула я в отставленную ею чашку.

– Иногда не помнить – великое благословение, Кирочка. Все, что посылает Господь, все это дар, а не испытание. Любая тяжесть под силу. Ты идешь вперед и обретаешь истину и мудрость.

Со дна чашки от выпитого капучино на меня отчетливо лупились круг и знак плюс, выходящий за его границы.

– Алла, – посмотрела я на нее, стараясь говорить серьезно, – ты меня помнишь? В детстве?

– Помню, родная. Конечно помню. Я помню столь многое и еще большее мечтаю позабыть. Но не могу.

– Мы дружили?

– Наши родители дружили. А мы играли, когда они собирались вместе.

– День на детской площадке в Солнечногорске. С того дня я все забыла. И еще год болела ладошка.

Она помолчала, а после страдальчески подняла на меня глаза:

– Ладошка? Почему она болела?

– Не помню. Не знаю. Суставы во всех пальцах на правой руке. Еле могла разжимать. Постоянно делала вот так, – вытянула я сжатый кулак.

– У меня есть хорошие мази. Я принесу. Все пройдет, Кирочка, пройдет и это. Слова с кольца Соломона, от которых и радостно, и грустно, – коснулась она своего золотого кольца на мизинце.

– Но ты помнишь? Алла, пожалуйста… это важно. Расскажи, что ты помнишь о том пикнике.

Она поднялась, подошла ко мне и повязала шнурок из нитки крапивы мне на шею. Наклонилась и собиралась что-то прошептать, но тут раздался возглас Макса:

– Ш-а-а-ар!

Алла подняла упавший черный шар, возвращая его на стол.

– Ты проиграл. Эту партию, брат, – уставилась она на него, – ты проиграл.

– Так обыграй меня, сестра.