Взглянув на букет, Алла рухнула на пол, раскинула руки и застонала:

– Боже, сохрани, Боже, помилуй нас, грешных! Что я наделала! Боже, спаси меня!

– Алла, быстро поднимись! – приказал Воронцов, хватая дочь за плечо, но та орала во все горло, вырываясь.

– Не кричи на нее, Сергей, – вступилась Воронцова за дочь, – ты знаешь, что она особенная! Не трогай ее!

– Официант! Воды дадут или нет? – переключился Воронцов на персонал, пробуя перекричать истерику дочери, а заодно не рухнуть рядом с инфарктом, который, судя по его вздувшимся венам и лопнувшим в глазах сосудам, был на подходе.

– Костян, сделаешь что-нибудь? – вытолкал его Максим из-за стола.

– Можно мне пять! Всего пять! Минут! Тишины! – взорвался Воронцов, швыряя меню в центр стола, опрокидывая вазу с красным букетом.

Кровавые бутоны рухнули на руки Аллы. Она отшатнулась, словно ее окатило кислотой, а не водой, и заголосила громче:

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне, и всегда, и во веки веков!

Костя пробовал поднять Аллу с пола, Владислава Воронцова обмахивалась меню, ее супруг хлебал воду из опрокинутой вазы, рядом оказался только Максим.

Нужен был отвлекающий маневр, чтобы вывести Аллу из ступора. Нужно было сделать что-нибудь… парадоксальное.

– Подыграй мне, – развернула я к себе Максима, – только не вырывайся.

– А? – не понял он.

– Алла! – крикнула я, и как только наши взгляды с ней пересеклись, повернулась к Максу, нацеливаясь на его губы, успев проложить взглядом путь, по которому вот-вот рвану.

Глаза Максима рухнули в ответ к моим губам сапсаном, атакующим голубя на скорости пикирования в триста пятьдесят километров в час. Его рука придерживала мой подбородок, пока губы медленно, а потом все более настойчиво и быстро впивались в мои. Он прижал меня к себе с такой силой, что я еле могла сделать вдох.

И пазл сошелся.

Миллиметр к миллиметру. Молекула к молекуле. Атом к атому.

Каждый кусочек моего рисунка продолжился в нем – в его рисунке. Не стало вокруг ни Аллы, ни застывшего в оцепенении Кости, ни оторопевших Воронцовых, официантов, гостей, исчезли мраморные полы, нарядные столы и скатерти. Осталась лишь сплошная невесомость, от которой меня укачало. Или это произошло от асфиксии удушающих объятий Макса?

И почему из всех парней, кто звал меня на свидания, я выбрала самого сложного, родом из странного дома, из моего детства, оставшегося в беспамятстве?

– Аминь… – выдохнула Алла, когда Максим разжал сначала губы, а после и объятия, выпуская меня.

– Сыночка? – вернулась как ни в чем не бывало к обсуждению меню Воронцова, как умеют делать только члены высшего общества, – мир вокруг рухнет, а они продолжат заказывать шампанское и дегустировать икру, раздавая поручения персоналу. – Ты будешь кушать бабагануш, сынок? Или заказать тебе вонтоны?

Притихшая Алла сидела на полу, перебирая красные цветы. Один только Костя переводил взгляд то на меня, то на Максима, как будто ему заклинило шейный нерв в трясучке. Туда – обратно. Туда – обратно, пока не вспомнил, что надо бы вернуть свою невесту как минимум на стул, если не получается «в нормальность».

И что-то в этом взгляде Кости мне определенно не понравилось.

Бабагануши и вонтоны мы ели в тишине. Кто-то время от времени просил передать солонку, салфетку или зубочистку.

– Кира, – вытер пухлые губы Воронцов-старший после того, как Алла трижды ударила вилкой по пустой тарелке, отказываясь есть. – Хочу сделать тебе подарок. Я дарю такой всем, кто попадает под мое особое покровительство.